Группа "Честь"

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



334 отряд.

Сообщений 1 страница 20 из 20

1

История отряда

Согласно Директиве Генерального Штаба ВС СССР от 7 декабря 1984 года был сформирован 334-ый отдельный отряд специального назначения ГРУ (войсковая часть 29164). Формирование осуществлялось с 12 декабря 1984 года по 13 января 1985 года на базе 5-ой отдельной бригады спецназ Белорусского военного округа в городе Марьина Горка из военнослужащих частей спецназ Белорусского, Ленинградского, Дальневосточного, Прикарпатского и Среднеазиатского военных округов. После чего отряд был передан в состав ТуркВО, отправлен в город Чирчик Ташкентской области и переименован с 17 марта 1985 года по условному наименованию в войсковую часть п/п 83506.

В период с 17 по 29 марта, совершив комбинированный марш по маршруту Чирчик – Термез – Хайратон – Пули-Хумри – Джабаль-Усарадж – Кабул – Джелалабад – Асадабад, прибыл к новому месту дислокации для выполнения интернационального долга в ДРА, войдя в состав 15-ой ОБрСпН. Пунктом постоянной дислокации отряда был определен Асадабад – небольшой пограничный городок, административный центр провинции Кунар. По легенде прикрытия в период нахождения в Афганистане 334-ый ООСпН именовался как 5-ый отдельный мотострелковый батальон, и на всех штабных картах в районе Асадабада стоял треугольный флажок с надписью «5 ОМСБ».

Это был самый восточный пункт дислокации наших войск в Афганистане. Зона ответственности отряда была велика: от населенного пункта Барикот на севере до дороги Асадабад – Джелалабад на юге. Кроме этого ему пришлось мотаться в рейдах по Нангархарской долине и провинции Лагман, стоять в базовом районе возле ГЭС Дарунта под Джелалабадом, воевать в Черных Горах, искать душманов под Суруби и Гардезом, бить «духов» в засадах под далеким городом Хостом.

Близость границы с Пакистаном, отсутствие возможности авиационной поддержки и применения вертолётов, разветвлённая сеть хорошо оснащённых высокогорных укрепрайонов, многократное превосходство со стороны моджахедов – всё это привело к необходимости выработки и применения особой тактики действий, не характерной для остальных подразделений спецназа, но единственно возможной в этих условиях.

Став хорошо подготовленной, легко управляемой боевой единицей, отряд в полном составе, с тяжёлым вооружением на плечах (ПТУР «Конкурс», станковые гранатометы АГС-17, крупнокалиберные пулеметы «Утёс»), ночью, под прикрытием дальнобойной артиллерии стал осуществлять дерзкие марш-броски, завершавшиеся налетами на укрепрайоны моджахедов. После короткого ночного боя укрепрайон минировался, захваченное оружие и имущество уничтожалось, а батальон до восхода солнца с пленными и особо ценными трофеями уходил в безопасную зону. За ночь отряд мог пройти по высокогорной местности до 20 километров. В случае если в тёмное время не удавалось уйти в безопасный район, то тяжёлое оружие, огонь артиллерии, правильно выбранное место дневки позволяли отряду выдержать дневной бой даже с превосходящими силами противника.

Менее чем за год в провинции были уничтожены почти все известные разведке укрепрайоны, базы и склады моджахедов. Была создана группа захвата пленных. За два года было захвачено в плен более 20 главарей и заместителей крупных бандформирований. По мнению многих офицеров 40-ой армии и лично командира 15-ой ОБрСпН Старова Ю.Т., 334-ый ООСпН был самой мобильной и боеспособной единицей на территории Афганистана.

15 мая 1988 года отряд  покинул ДРА и вернулся в Марьину Горку.

За время нахождение в Афганистане подразделениями отряда было совершено более 250 боевых выходов. При этом уничтожено: 2851 мятежник, 29 пулемётов ДШК, 4 зенитных установки, 10 миномётов, 8 автомобилей, 4 каравана, 15 ПТУРС, а также захвачено 127 мятежников, 17 пулемётов ДШК, 6 зенитных установок, 1 автомобиль, 4 каравана с оружием и другое вооружение. За успешно проведенные операций награждены: медалью «Золотая Звезда Героя Советского Союза» – 2 человека, орденом «Ленина» – 1, орденом «Боевого Красного Знамени» – 15, орденом «Красной Звезды» – 228, орденом «За службу Родине в Вооружённых силах СССР» – 9, медалью «За Отвагу» – 304, медалью «За боевые заслуги» - 159 человек.

Командиры 334-го ООСпН:

майор Терентьев Виктор Яковлевич (март 1985 – май 1985)
и.о. майор Михайло Михаил Фёдорович (май 1985 – июль 1985)
майор Быков Григорий Васильевич (июль 1985 – май 1987)
подполковник Клочков Александр Борисович (июнь 1987 – ноябрь 1987)
подполковник Гилуч Владислав Петрович (ноябрь 1987 – май 1988)

0

2

Высота 2310

Посвящается двадцатилетним,
Прожившим так мало,
Прожившим так много. 
По прошествии многих лет хочется вспомнить боевой выход под кодовым названием «Высота 2310».

Конец декабря 1986 года – разведотряд 334 ооСпН только, что вернулся из печально известного укрепрайона «Карера», где 18 декабря в ходе боевой операции потерял несколько человек убитыми и ранеными. И вот немного отдохнув, придя в себя и приведя в порядок оружие и технику, в предвкушении встречи Нового 1987 года (подготовка шла полным ходом, в заначках в термосах уже булькала бражка), 1 рота получает приказ готовиться к боевому выходу. С какой неохотой и раздражением бойцы приняли это известие. Да и офицерам не очень-то хотелось встречать Новый год в горах. Но с начальством не поспоришь, приказ есть приказ. Официально задача состояла в следующем: разведотряд 334 ооСпН в составе 1 роты и приданных ей нескольких бойцов из группы минирования должен был, пройдя по возвышенностям над Мараварским ущельем, подняться на высоту 2310 с целью ее минирования, чтобы не дать «духам» возможности пуска РСов с этого направления  по расположению батальона на новогодние праздники. Но была и неофициальная версия этого выхода – что просто командованию нужно было сплавить 1 роту подальше от глаз проверяющих и во избежание каких либо праздничных ЧП.

Началась подготовка. Проверили оружие и снаряжение, получили горный сухпай. К тому же почти каждому, вдобавок к основному боекомплекту, выдали по мине ОЗМ-72 (а это лишние 5 кг), которые ребята-минеры должны были установить на высотке и на подступах к ней. Ночью 27 декабря 1986 года разведотряд двигался по горному склону к назначенному месту в следующем боевом порядке: в головном дозоре первая группа, за ней третья, потом четвертая, замыкала боевой порядок вторая группа. Шли, как обычно, цепочкой, друг за другом. В какой-то момент 2 группа замешкалась и отстала. В это время идущие впереди огибают какое-то препятствие на своем пути. Вторая группа, видя в просветах между деревьями, хвост удаляющейся  колонны решают сократить разрыв и идут напрямую, но из-за спешки и темноты не замечают растяжку «духовской» мины. Погиб командир 2 группы старший лейтенант Виктор Рудометов и кто-то из минеров, шедших с этой группой. Рудометову маленький, один единственный осколок попал прямо в сердце. Мы даже сначала не поняли, что с ним случилось – не было ни крови, ни ран. Уже потом, при более внимательном осмотре, обнаружили в груди крохотное отверстие.  Когда прогремел взрыв, в 4 группе разведчик Горб Валерий, следовавший сразу за мной, вдруг присел на землю – шальной осколок от разорвавшейся мины угодил ему в затылок. Шедший за ним Дубина Сергей, разорвал свой ИПП (индивидуальный перевязочный пакет) и наложил повязку. Командир роты принимает решение отправить 2 группу с погибшими вниз. Но какой-то злой рок преследовал их в этот раз. Лишний раз, на горьком опыте, нам пришлось убедиться, что команда «Стой!» должна выполняться неукоснительно и незамедлительно. Видя, что начавшая спуск группа, уклоняется от указанного маршрута и выходит на мины, поставленные ими же, все, кто это наблюдал, и у кого были рации, заорали: «2 группа! Стоять!». Но до выходцев из Среднеазиатского региона команды всегда доходили туго и не с первого раза. Находясь выше по склону, мы с содроганием наблюдали, как группа движется к трагической развязке, но ничего не могли сделать. Уже второй взрыв разорвал ночную тишину. Погибли рядовые Древаль Сергей, Сафаров Убайдуло, Эльмурадов Махмаюсуп. Тяжелое ранение в живот получил Яценко Александр. Так как до отметки 2310 оставалось совсем немного, было принято решение все-таки дойти до нее, неся раненых и убитых,  выполнить поставленную задачу и спуститься вниз по горному хребту. У самой вершины на склоне была обнаружена какая-то землянка, где еле-еле смогли разместиться управление и раненые. Минеры с группой прикрытия ушли минировать вершину и подступы к ней со стороны Пакистана. Остальные расположились на склоне в снегу, который местами доходил до пояса. Выручали пакистанские «спальники» – легкие и теплые. Сидели в них, зарывшись прямо в снег, разувшись и растирая ноги, чтоб не обморозить. В землянке раненому Яценко постоянно ставили промедол и капельницы. Но ранение было очень тяжелое, и к утру он умер. Это был его первый и последний боевой выход. Он числился в штате 1 роты, но постоянно находился на банно-прачечном комплексе, и комбат, решив сделать из него настоящего разведчика, отправил с нами на задание. Дождавшись, когда минеры закончили установку ОЗМ, разведотряд отправился в обратный путь. Бойцы четвертой группы, по очереди сменяя друг друга, на плащ-палатке несли тело старшего лейтенанта Рудометова. До сих пор не могу забыть приторно-сладковатый запах крови. Восхищаюсь мужеством Горб Валерия – раненый в голову, он не только шел сам, но еще и помогал нести убитых. Единственное, чтобы  как-то облегчить ему движение, мы забрали у него оружие и снаряжение. К утру, измотанные дорогой и тяжелой ношей, спустились в брошенный кишлак, где устроили привал, ожидая вертушек за ранеными и убитыми, и «броню» за всеми остальными. Горб Валерий в роту уже не вернулся, оказалось, что осколок пробил ему в затылочной кости отверстие с двухкопеечную монету (советского образца), и его после госпиталя комиссовали по ранению. Ну а мы Новый 1987 год все-таки встретили в расположении батальона, хотя праздник этот был не очень радостным. А впереди нас ждали долгие месяцы «афганской» войны.
Источник.

Заместитель командира 4 группы 1 роты старший сержант Лебеденко Владимир.

0

3

Афганский дневник сержанта Белозорова

"Белорусская военная газета" №24 от 08.02.2011 года: Сегодня мы начинаем публикацию воспоминаний старшего сержанта запаса Андрея Белозорова, воевавшего на афганской земле в составе 334‑го отдельного отряда специального назначения — воинской части, сформированной на базе 5‑й отдельной бригады специального назначения.
Автор не приукрашивает события, правдиво рассказывает о том, свидетелем чего был сам. Разное бывало на войне, внезапно ворвавшейся в его жизнь.

После окончания школы в Минске Андрей поступил в Белорусский институт физкультуры. Но проучился недолго — вышло постановление советского правительства о призыве на срочную военную службу студентов дневных отделений вузов, которым исполнилось 18 лет. Белозоров мечтал о службе в десанте, морской пехоте или на границе. Во время одного из собеседований майор с десантными эмблемами на погонах спросил: «А не хочешь служить в спецназе ГРУ?». Он не знал, что стоит за словосочетанием «спецназ ГРУ», но поверил офицеру — дело стоящее.

Для того чтобы подтвердить, что он в хорошей физической форме, подтянулся 38 раз (спортивные разряды на уровне третьего взрослого на тот момент Белозоров имел по двенадцати видам спорта). Но надо было еще продемонстрировать свои интеллектуальные способности.

Некоторые вопросы, которые задавали при собеседовании, Андрей Анатольевич помнит по сей день: «Что не увеличивается под увеличительным стеклом?». Или «У нас на двоих восемь яблок. У одного на два яблока больше. Сколько яблок у каждого?», «Какой государственный язык на Кубе?». На все эти вопросы нужно было отвечать мгновенно и правильно. Фамилию майора, проводившего собеседование, Белозоров запомнил — Дмитрий Леонидович Корунов. Ему он очень благодарен за то, что тот отобрал его в этот загадочный спецназ ГРУ.

Служить предстояло в Белорусском военном округе. Хотя, утверждает Андрей Анатольевич, в те дни его вообще не имели права призывать в армию — еще не исполнилось 18 лет. Но, видать, что-то нарушилось в армейской канцелярии…

Карантин

Команда призывников на электричке прибыла в Марьину Горку. Всего было в карантине 24 человека.

Очень ярко запомнились в карантине три человека. Сержант Виктор Ачкасов, вычищенный, наглаженный, сухощавый. Сам он был из Ташкента, успел поработать на ташкентском авиационном заводе. Старшина — старший прапорщик Александр Павлович Лысов, кавалер ордена Красной Звезды, только что заменившийся после Афганистана. Лейтенант Валерий Даценко, выпускник спецфакультета Рязанского высшего воздушно-десантного командного училища, умница, спортсмен.

Обстановка вокруг СССР тогда была очень напряженная и сложная. Несколько лет шла война в Афганистане. В сентябре в районе Сахалина советской ПВО был сбит южнокорейский боинг. Чувствовалось какое-то напряжение. А тут мы приходим служить в часть первой готовности.

Поначалу было сложно: заправлять по особому образцу постель, наматывать портянки, подшиваться, стирать форму в холодной воде… В карантине со мной произошел случай, который я запомнил на всю жизнь. Кормили нас в солдатской столовой — достаточно хорошо и вкусно, хотя и не совсем привычно после маминой еды. Паек был усиленный, десантный, раза в полтора больше, чем обычный армейский. И нас сержанты не раз предупреждали: с собой из столовой в карманах ничего не выносить! Кушать только во время приема пищи и только в столовой. Но есть хотелось постоянно, и как-то во время ужина я кусочек черного хлеба положил в карман, чтобы потом перекусить. Пришли в расположение, и тут сержант Ачкасов командует: «Карманы к осмотру!». Мы выворачиваем все из карманов. У меня и еще у одного солдата обнаруживают по куску черного хлеба. Звучит вопрос: «Не наедаемся?». И тут же распоряжение: «Будем тренироваться!». Нам, «залетчикам», приносят по буханке черного хлеба. Карантин строится, все по команде сержанта принимают упор лежа и начинают отжиматься, а мы — есть каждый свою буханку хлеба, всухомятку. Большего стыда и обиды я, наверное, не испытывал никогда в жизни… Был получен очень хороший и доходчивый урок, что можно и чего нельзя.

Первые шесть месяцев

После карантина приняли Военную присягу. Произносили ее текст с дрожью в голосе и волнением. Молодых солдат распределили по ротам и взводам. Так получилось, что мы вдвоем с Игорем Окрутом попали в первый батальон, в первую роту разведки, а остальные ребята — в связисты, автомобилисты, инженеры и даже в повара. В роте познакомился со своим «дембелем», человеком, на место которого я пришел служить. Это был сержант Александр Яцук. Он пожелал мне успешной службы. Спросил, в каком институте я учился, сказал, что тоже хочет поступить в физкультурный институт. К слову, в институт он поступил, и заканчивали мы его почти вместе, ведь я же был призван со второго курса. Сегодня Александр — успешный бизнесмен, меценат, владелец спортивного клуба. Еще Саша интересен тем, что установил рекорд части по метанию гранаты на дальность. Рекорд составил 98 метров!

Как выяснилось, на весь батальон — 96 человек — молодых только нас двое, остальные — старослужащие. Было очень сложно: боевая учеба, постоянные занятия, полевые выходы, учения, марш-броски. А еще — несение службы в наряде, в карауле. Первый прыжок с парашютом я совершил 13 февраля 1984 года. Помню, как долго готовили к нему. Прыжок с парашютом — очень запоминающийся момент! После приземления и выхода на пункт сбора по солдатской традиции перевели из чайников в парашютисты. Прямо на летном поле.

Служить меня определили гранатометчиком. Гранатомет весил дополнительно к общему снаряжению еще почти семь килограммов. А учили нас в части хорошо. Эти умения и навыки потом очень мне пригодились. Ротным у нас был дважды кавалер ордена Красной Звезды капитан Владимир Петрович Титов. Он строил учебный процесс с учетом боевого опыта.

Были даже успехи — мой портрет поместили на Доске почета как лучшего разведчика-гранатометчика батальона.

Запомнились эпизоды обучения рукопашному бою. Вначале все показывали, рассказывали, объясняли. Мы тренировались и отрабатывали приемы друг с другом, аккуратно, чтобы не покалечиться. И тут команда — «спарринг». Надевали бойцовские перчатки, в круг выходил старослужащий, как правило, кандидат в мастера спорта по боксу или борьбе, и работали с ним в полный контакт. Очень хорошо запоминались ошибки и недоработки в технике ближнего боя.

Когда вышел очередной приказ о призыве на военную службу, по солдатскому обычаю меня перевели в следующую категорию. «Дембеля» после опубликования приказа в прессе отдавали свое сливочное масло нам — двоим молодым. В день выходило по 17 порций. А порция была 35 граммов. Сливочное масло после этого тоже не очень жалую — наелся под завязку.

Вторые полгода службы

Спустя полгода вызвали меня к командованию и сказали, что моя кандидатура рассматривается на должность командира отделения. Были проведены отбор, соревнования, зачеты по всем сопутствующим дисциплинам. Я победил у воинов старшего призыва и был назначен командиром отделения.

Примерно в это же время мы проводили в Афганистан молодого прапорщика Сергея Леонидовича Чайку. Он служил в роте вместе с Яцуком и сознательно пошел в школу прапорщиков, чтобы после ее окончания и получения звания добиться направления в Афганистан.
(Он служил в отдельной кабульской роте, был награжден двумя орденами Красной Звезды и медалью «За отвагу».)

Служба была очень интересной. Летом выдалось много учений. Запомнились межокружные. Наша группа состояла из шести человек, командир — курсант из Рязани Иванов, продолжатель офицерской династии. По легенде учений, нас забрасывали в тыл врага. При подготовке достали общевойсковую форму, «гражданку». Вскрыть необходимо было ракетный дивизион в полевых условиях. Все получилось очень красиво — мы вдвоем переоделись в общевойсковую форму, ядро группы осталось на дневке. Проникли на охраняемую территорию, узнали месторасположение ракетных комплексов. Вернулись, доложили командиру. Ночью, уже в качестве диверсантов, проникли через систему охраны, «заминировали» важные объекты и скрылись незамеченными. Все получили благодарность от командования.

Но в другой раз случай был менее радужный.

В часть поступили новые средства радиосвязи «Ляпис» и «Околыш». Они были еще секретными и только принимались на вооружение в группы специального назначения. Для их проверки в условиях белорусских лесов были задуманы специальные учения. Выделялась одна группа разведки, к ней дополнительно придавались два радиста с новыми экспериментальными радиостанциями. Мы выходили на реальные объекты, добывали информацию, обрабатывали ее, готовили сообщение вышестоящему командованию, а радисты на новых станциях передавали его в центр. То есть и мы тренировались, и исследовались возможности новых радиостанций. Во избежание инцидентов с секретной аппаратурой командиру группы выдавалась специальное разрешение о том, что группу не имеют права досматривать без вышестоящего командования. В такую экспериментальную группу, забрасываемую на реальный объект, был назначен заместителем командира я. Возглавлял ее лейтенант Матюк. Время — ранняя осень. Мы десантировались в тыл, прошли маршем. По карте оценили район возможного расположения противника, разделились на несколько частей, каждый получил свою задачу. Я остался старшим с радистами и новыми рациями в условном месте. Спустя время мы должны были выйти в условленный район и встретиться с ядром группы, которое проводило основную разведку. Связь внутри группы должна была поддерживаться на внутренних радиостанциях, которые, правда, вышли из строя через несколько часов после начала учений. Погода была дождливая и туманная. Выждав время, которое было оговорено, мы начали выдвигаться на встречу с основной группой. Карты и компаса у нас не было, видимость — нулевая. В общем, в тумане. Мы с радистами оказались прямо в центре лагеря ракетчиков. И вышли прямо на часового с оружием, который охранял замаскированные боевые позиции. Он увидел нас случайно, обомлел, передернул затвор автомата, дослал патрон в патронник и, не говоря ни единого слова, направил на нас взведенный автомат. Руки у солдата среднеазиатской национальности тряслись, и он не мог сказать ни единого слова, очень волновался. Мы пробовали с ним заговорить, один из радистов был азербайджанцем, обращался к нему на тюркских языках, но тот смог только закричать. Нас окружили, навели на нас оружие и повели, а затем повезли на автомобиле к вышестоящему командованию ПВО. Меня как старшего по званию привели на допрос к их командиру, полковнику. А у меня с собой ни одного документа — мы же в разведке. За дверью — два радиста с секретными рациями. В помещении, помимо полковника, еще несколько старших офицеров, которые внимательно слушали допрос. Я им сразу сказал, что о себе не могу ничего сказать, у командира есть документ, подтверждающий наши полномочия, но где командир, я не знаю и больше ничего не скажу, так как не имею права. Они долго думали, задавали разные вопросы, но я на них упорно не отвечал. Тогда полковник принял решение вывести меня из комнаты, обсудить ситуацию с офицерами и затем допросить радистов. Когда меня вывели в коридор, я увидел радистов, понял, что их не обыскивали, рации и оружие при них. Мелькнула мысль, что это, наверное, единственный шанс на побег. Конвоиры отвлеклись, а мы бочком, бочком и — бегом в лес. Оторвались от преследования и стали думать, что делать. Мы не знали, где находимся, где наши, где противник. Решили идти на юг: я помнил, когда показывали карту, что наши должны быть где-то там. Мы шли остаток дня, вечер, ночь в дождь, переночевали в стогу, вымокли и замерзли, оголодали. С наступлением светового дня опять двинулись дальше и к обеду вышли на проселочную дорогу. Залегли возле нее и стали наблюдать. Нас должны были искать. Прошло несколько часов, увидели военную машину, принадлежавшую нашей части. Встретились. Получили от командира по полной программе. С одной стороны, сохранили секретную аппаратуру и вышли к своим, с другой — попали «в плен», не выполнили задачу. Очень серьезный момент был тогда, заставил задуматься о многом.

Формирование батальона

Поздней осенью 1984 года пришло сообщение, что на базе нашей бригады будет сформирован отдельный отряд (батальон) для прохождения дальнейшей службы в Афганистане. С начала афганской кампании выяснилось, что самые лучшие результаты — у воюющих частей ГРУ. Все это, конечно, было покрыто завесой секретности. Группам специального назначения были приданы боевые машины пехоты, бронетранспортеры, установки ЗСУ («Шилки»), усилившие огневую мощь и вооружение разведчиков. Когда все документы на самом верху были подписаны, началось формирование батальона. Солдаты и офицеры прибывали в Марьину Горку со всей страны: из Прикарпатского, Московского, Забайкальского, Дальневосточного военных округов. Командиры боевой и автомобильной техники, механики-водители, наводчики-операторы, радисты, санинструкторы и медики — из военнослужащих, проходящих службу в Белорусском военном округе. Причем срок их службы должен был быть не менее шести месяцев, но не более полутора лет. В основном все шли добровольно, без принуждения.

Штатная численность батальона должна была составлять 550 человек. А в нашей бригаде всего служило около трехсот человек. И задачи по несению службы с соединения никто не снимал.

Когда прибыли бойцы из разных мест, нас поселили в отдельную казарму, представили офицерам. Первые несколько недель были очень серьезные трения между солдатами. Нужно было зарекомендовать себя, сработаться, начать выполнять единые задачи. Определить, кто будет старшим, кто подчиненным. Просто выявить, кто сильнее и лучше. Определить, как будем действовать. Батальон по бумагам вроде мотострелковый, с БМП и БТР, а задачи должны выполняться сугубо спецназовские: засады, налеты, поиск, захват караванов и опорных пунктов. Многие из прибывших младших командиров о тактике спецназа не слышали вообще, да и о существовании таких войск никогда не знали. Национальностей в основном они были среднеазиатских и кавказских, русский язык понимали не очень хорошо.

Надо было как-то приспосабливаться друг к другу. Начали получать технику, которую никто, кроме мотострелков, не видел.

Офицеры были в основном из разведки, служили вместе с нами. Зима 1984 года была очень морозная. А у нас то стрельбы, то разгрузка вагонов со снаряжением, оружием, боеприпасами, то получение нового оружия. Вооружение, технику, обмундирование — все получали только новое, со складов, причем не с консервации, а самое новое. Иногда, правда, выходили курьезы. Как-то пришли разгружать два вагона с беговыми лыжами, лыжными палками и ботинками. Зачем они в пустынном Афганистане? Но раз положено по довольствию — получите!

Тут происходит неприятная вещь. Полным ходом идет формирование батальона, оформлены списки, а меня вызывают к командиру и приказывают: «Товарищ младший сержант, вы остаетесь для прохождения дальнейшей службы в бригаде и вычеркиваетесь из списков батальона». Это было очень неожиданно и непонятно. Я очень хотел служить и воевать, считал себя морально и физически готовым и способным к защите Отечества. Причину мне назвали серьезную — остается мать-одиночка с малолетним сыном на руках. Это позволяло мне не служить в Афганистане.

Я позвонил маме, попросил приехать ко мне. Когда она приехала, мы долго-долго разговаривали. Я попытался ее убедить. Я очень хотел, чтобы она поняла, почему я должен ехать туда. Она все поняла и благословила. Сказала: ты сможешь, смотри, чтобы мне за тебя не было стыдно.

Но это было лишь частью дела. Меня должны были восстановить в списках согласно приказу. И тогда я предпринимаю отчаянный шаг — иду на прием к командиру бригады полковнику Сапалову. Суть моей просьбы была проста: отправьте меня служить в Афганистан, я готов, сержант, отличник боевой и политической подготовки, мать отпускает и благословляет, если меня не отправят, то я ответственно заявляю — сбегу из части выполнять свой воинский долг.

Он, конечно, был удивлен и озадачен: обычно приходили и просили о том, чтобы сына оставили в Союзе, не отправляли в далекую страну… Но офицер разобрался в ситуации. Мне было сказано: «Приказ о твоем переводе обратно будет подписан. Служи достойно, не опозорь бригаду!».

Наказы всех этих мудрых людей я старался соблюдать.

Чирчик

Вернулся обратно в батальон. Активно продолжали готовиться: очень много было погрузок-разгрузок. Ведь батальон должен был везти с собой технику, оружие, боеприпасы ко всем видам вооружения, стационарные и переносные радиостанции, маскировочные сети, бревна, кровати, матрацы, подушки, постельное белье, печки, полевые кухни, запас продовольствия, обмундирование, обувь, технические станции… После встречи нового, 1985 года была определена дата отправки эшелонов — 13 января, место назначения — г. Чирчик (Узбекистан), в 60 км от Ташкента, расположение бывшей воздушно-десантной дивизии, которая вошла в Афганистан в 1980 году.

Провожало нас практически все командование Белорусского военного округа. Говорили высокие и правильные слова. Было много родителей, знакомых, друзей. Мы проходили маршем под звуки оркестра, нам приветственно махали.

Ехали достаточно долго, дней семь-восемь. И все это время нужно было нести службу, караулы, помогать готовить еду. Запомнились снежные бесконечные казахские степи с верблюдами у железнодорожных путей.

Прибыли в Чирчик, разместились в казармах, началась настоящая боевая учеба. Выходы в горы, которые давались гораздо сложнее, чем на равнине и в лесах. Всевозможные учения с боевой стрельбой. Очень хорошую подготовку давал нам капитан Ершов — инструктор, прошедший Афганистан.

Меня к тому времени назначили командиром отделения на БМП-2. И необходимо было провести ночные стрельбы из боевой машины пехоты. Благо рядом был специальный полигон. До этого я никогда не стрелял и не заряжал БМП-2, оказалось, это целое искусство. Экипаж был интернациональный. Механик-водитель — туркмен Бяшим Ачилов. Команды в шлемофон на русском не понимал. Просил, если команду дают ему, произносить вначале слово «механик» и после этого — саму команду. Белорус Петя Севко был наводчиком-оператором БМП-2, грамотный, разбирающийся специалист, он в основном нас всех и учил обращению с боевой машиной. А командиром БМП-2 был узбек младший сержант Сахоб Махомадиев, только прибывший из «учебки» вместе с техникой (по-русски он понимал, но не говорил). Мне поставили задачу — освоить все специальности на БМП-2 и стать командиром отделения. Потом научить разведчиков правилам пользования и применения БМП-2.

Очень запомнились первые ночные стрельбы на полигоне под Чирчиком. Днем все просто, ясно и понятно. Прицел, дальномер, выбор цели, фиксация в стабилизатор, короткими, огонь… Ночью были свои особенности. Стреляли тремя боевыми машинами. Получив команду руководителя, каждый командир, находящийся внутри БМП-2, подавал команду «Вперед». Необходимо было выдерживать линию движения, не попасть под огонь своей техники, объезжать препятствия, следить за полем боя, где подсвеченные мишени появлялись неожиданно. Все это происходило в шуме, гаме, предстояло отдавать команды внутри машины: «Механик! Механик! Механик! Налево!». Каждая БМП-2 стреляла по своим мишеням, в случае промаха огонь с КП корректировался, и мишень уничтожалась огнем другой боевой машины.

Вышли на исходный рубеж. По команде тронулись, все шумит, грохочет, смотрю за движением в линию, следим за боевой обстановкой. Первыми стреляли наводчики. Петя все поразил на отлично как из пушки, так и из пулемета. Потом настал мой черед. Я — оглохший, адреналин зашкаливает. Петя заметил появившуюся мишень впереди по курсу, сказал мне. Я пытаюсь найти и поймать ее в прицел. Все скачет, огоньки подсветки мишени прыгают, идентифицировать не могу, что это за мишень, время на выполнение упражнения заканчивается. У Пети, который тоже за всем наблюдает в прицел, спрашиваю: «Поймал я мишень? Можно стрелять?». Как мне показалось, он сказал: «Можно». Я и нажал на гашетку со всей пролетарской ненавистью к мировому империализму… Пошла длинная очередь снарядов из пушки, и вершина сопки на границе стрельбища получила свою порцию железа. Оказалось, я метился в огни, ограждающие границу стрельбища, ствол был поднят градусов на 60 – 70… Стрельбы сразу прекратили, дали приличную взбучку, провели тут же корректировки. Стрелять, водить и командовать БМП-2 я с тех пор и научился!

Очень много времени уделяли пристрелке оружия. Особенно специального вооружения — АКМС с ПБС, АПБС, АГС-17, СВД, ПКМ, «Шмель»… Также изучали средства радиосвязи, минно-подрывное дело, тактическую подготовку, тренировали выносливость, совершенствовались в рукопашном бое. И учили нас всему по-настоящему.

В описаниях событий того времени часто встречается мнение, мол, бросали на войну необученных, неподготовленных солдат и использовали их как «пушечное мясо». Я с таким не сталкивался, нас готовили и обеспечивали всем необходимым по высшему разряду. И многое потом на войне очень пригодилось.

Иногда выпадало свободное время. Ходили в увольнение в город, бегали в «самоходы». Сделали две красивые «дембельские парадки» — солдатскую и сержантскую. Если внимательно посмотреть на студийные фотографии перед вводом батальона в Афганистан, то все бойцы роты — в этих «парадках».

Тогда же в одной из самовольных отлучек мне подарили собаку — дворовую овчарку. Щенку тогда было месяца два-три. Назвал Моня. Провез в Афган, делился с ней своей пайкой. Жила Моня потом возле нашей палатки. «Духов» чуяла издалека, лаяла и рычала. В расположении батальона могли спать спокойно — Моня сторожила. После моего «дембеля» она осталась в части и служила верой и правдой.

Иногда пили чай. Для его приготовления использовали известный солдатский кипятильник из двух лезвий и пол-литровую стеклянную банку. Захотелось как-то выпить много чаю, вскипятить сразу трехлитровую банку. Предложил: давайте из жестяной банки согнем кипятильник в форме подковы, сделаем в четыре слоя, тем увеличим площадь и, соответственно, скорость закипания воды. Сказано — сделано. Дело было в казарме. Подошли к розетке, «кипятильник» опустили в банку с водой, вилку — в розетку. Немая сцена. Наше произведение в банке начинает шевелиться, хлопок, вспышка в розетке, вырывается огонь и начинают гореть провода, идущие от розетки к электрощиту. Выдергиваем вилку из розетки, гаснет свет во всей казарме и, как показалось, в половине Чирчика. Виновных потом не нашли. На орехи получили все. Но мы были довольны — спасли казарму от пожара! Не зря в средней школе сдавали взносы в фонд «Юный пожарник»!

В Чирчике я первый раз попробовал алкоголь и запомнил этот момент на всю жизнь. До армии капли спиртного не пробовал. А тут отправили нас на разгрузку вагонов с нашим обмундированием. Я был старший. Пока разгружали, солдатики где-то купили домашнего напитка. Дело было ночью, горел костер, на улице — минус 15–20 0С. Налили мне в кружку. Попробовал — компот из слив, вкусный, сладкий, без запаха алкоголя. Сразу и не разобрал. Оказалось, это особенность местного домашнего вина. Пьется как компот, голова чистая, светлая, а ноги не идут. А у меня такое было первый раз в жизни. Пару кружек выпил, погрузку закончили. Командую: «По машинам!», пытаюсь залезть на борт «Урала» и не могу этого сделать. Падаю, ноги заплетаются, ни стоять, ни идти не могу. Через борт автомобиля, как бревно, меня перекинули и спать в казарме уложили. А наутро голова трещит, муторно. Ощущение запомнилось надолго.

Вокруг батальона происходили интересные вещи. Часть солдат была из Средней Азии. К офицерам приезжали целые делегации от аулов. Родственники предлагали любые деньги, баранов, лишь бы сыновей перевели в другую часть. Некоторые братья-славяне пытались «косить» по-другому. Калечили себя, заболевали, притворялись, что ничего не умеют, не могут освоить оружие или технику, просили перевести в роты обеспечения, портили технику.

Два солдата из нашей роты, славяне, из Витебска и Крыма, один моего призыва, другой младшего (прибыли из мотострелков), начали портить технику и пытаться «откосить» от предстоящей службы. Я их предупредил раз, другой. Гадости продолжались, пришлось припугнуть и ударить для острастки. И тот, который моего призыва, доложил в особый отдел и окружную прокуратуру о рукоприкладстве и неуставных взаимоотношениях. Прокуратура начинает расследование, их возят на допросы в Ташкент. И на меня появляется какое-то «дело». Начало марта, мы уже по-боевому грузимся в эшелоны, готовимся к переезду в Термез и последующему переходу на технике государственной границы с Афганистаном. А меня с утра везут в Ташкент, в окружную прокуратуру. Конечно, как обухом по голове. Допрашивали меня часа три. Вывели в коридор, к следователю зашел замполит нашей роты лейтенант Игорь Викторович Семенов. Беседовали они долго. Вышел, сказал: «Поехали, не посадят тебя. Я партбилетом поручился. Мы теперь воедино связаны». Испытываю безграничную благодарность к этому порядочному и ответственному офицеру-политруку. Спасибо, что поверил и понял мотивы моих поступков.

Может показаться, что над нами не было контроля и мы были предоставлены сами себе. Это не так. Офицеры постоянно находились с нами и пресекали любые поползновения нарушить дисциплину.

Марш

18 марта 1985 года мы пересекли общей колонной государственную границу и вошли в Афганистан. Все вооружение вычищено, смазано, везде — полный боекомплект. Прячу в глубинах БМП-2 щенка Моню. Собака потом не раз выручит и скрасит тоску по дому. Настроение тревожное, впереди — неизвестность, чужая, враждебная страна. Мы уже знали, что батальон будет располагаться в провинции Кунар, городе Асадабаде. Там дислоцировался мотострелковый батальон 66‑й бригады. Место, по отзывам всех знавших Афганистан, самое гнилое и страшное на территории Афганистана. Граница с Пакистаном проходит почти по реке Кунар — она будет протекать недалеко от нашего батальона. В ходу была пословица: «Если хочешь пулю в зад, поезжай в Асадабад!». В общем, наслушались ужасов про это место достаточно.

Колонна шла спокойно и ровно. Сказались тренировки и подготовка к вводу батальона в Афганистан командованием 40‑й армии. Хайратон, Саланг, Кабул. При подходе к Салангу, на самом перевале и после него много поврежденной военной техники. Ахмад Шах Масуд, «панджшерский лев», свирепствовал тогда сильно. Мы прошли спокойно, без боестолкновений. В Кабуле была остановка на день. 21 марта – встреча афганского Нового года. Советских войск тогда под Кабулом стояло много. Народ, конечно, праздновал, тем более со дня на день должен был выйти очередной «дембельский» приказ. С наступлением темноты все небо «расцвело» трассерами, сигнальными ракетами, фейерверками. Мы были очень удивлены.

Самим нам запретили даже думать об этом. Но расцвеченное трассерами ночное небо Кабула запомнилось. Потом добрались до Джелалабада (там располагалось командование бригады спецназа, которой подчинялся наш батальон). Там же стоял еще один, аналогичный нашему батальон спецназа ГРУ. Он находился там несколько месяцев, был уже обстрелянный, боевой, с хорошими результатами. Мы ходили в их зону ответственности несколько раз на совместные операции. Учились воевать у этих спецназовцев, перенимали боевой опыт. Ну и завершающий бросок — на Асадабад. Место, где мы будем служить.

Первое впечатление. БМП-2, вся в пыли и копоти, заворачивает — и открывается земля внизу. Впереди река — широкая, быстрая, полноводная. Прямо под обрывом дороги — идущий от гидростанции рукотворный канал, который затем впадает в эту реку, и полуостров каменистой суши. Была еще жиденькая оливковая роща. И ни одного здания. Тут нам предстояло обустраиваться.

Каждое подразделение получило свое место под сооружение палатки. В роте четыре группы, в группе — 28 человек, на каждую группу — по палатке. Начали копать землю для установки палатки — она песчано-каменистая. Лом и лопата почти не берут. Быстрее других соорудили себе жилье саперы — небольшими зарядами малых тротиловых шашек взрывали почву и потом ее выгребали.

На обустройство нам дали несколько дней. Ведь, кроме палаток-казарм, нужно было сделать парк для техники, столовые, штаб, медпункт, стационарный пункт связи, караульное помещение. И много чего другого.

Первые выходы

Несмотря на мероприятия по обустройству территории, продолжалась боевая учеба. Прибыло несколько вышестоящих офицеров для передачи опыта и подготовки бойцов. Помню занятия, которые с нами проводил майор Корунов, который в свое время отбирал меня в спецназ. Пошли на стрельбы. Вышли на берег бурной широкой реки. Он ставит задачу-вводную: «Группа мятежников переправляется через реку. Разведчики обнаружили их и открыли огонь на поражение. Порядок мятежников расстроился, и они решили выходить из-под обстрела, используя быстрое течение реки. Ваша задача — уничтожить противника». Сам зашел вверх по течению, бросил несколько деревянных ящиков, которые подхватило течение и понесло. Мы открыли огонь. Признаюсь, поначалу мы не могли попасть ни в один ящик, проплывающий и ныряющий в потоке. Только внося корректировки, делая упреждение, научились попадать. Оказалось, стрельба в тире или на стрельбище имеет мало общего с тем, как это происходит на самом деле.

Совершали выходы в окрестные горы и заброшенные кишлаки — вырабатывали выносливость, адаптировались к горам, учились прочесывать кишлаки. Также отрабатывали элементы отхода группы. Поступали различные вводные, например: «Рядовой Иванов ранен в ногу. Наложить повязку. Вынести из-под огня противника». Одни прикрывали, другие выносили «раненого» в укрытие, накладывали жгут, делали перевязку. Окружающая обстановка очень подстегивала к правильным действиям. Все недостатки, как тактические, так и физические, были сразу заметны. Они вскрывались, изучались, принимались меры к их устранению. Хочу сказать, что впоследствии все эти многочисленные и изнурительные тренировки нам очень пригодились и помогли спасти не одну солдатскую жизнь.

В середине апреля все три роты разведки нашего отряда совместно с другим батальоном пошли на боевой выход под Джелалабад. Более опытные разведчики должны были нас «обкатать» в деле. Нас берегли, ставили второстепенные задачи, показывали и подсказывали, что делать и как двигаться в процессе всей операции.

Тогда ярко запомнился один момент. Зажали «духов» в горах, человек пять. Они спрятались за небольшим укрытием. Расстояние было значительным, «духи» потихоньку стали уходить в горы. Вызвали «Шилку», приданную на усиление, отдали приказ на поражение. Мы находились недалеко и наблюдали за действом. «Шилка» повела всеми своими четырьмя стволами в сторону противника и дала залп. Были видны вспышки от взрывов, разлетающаяся в клочья одежда, камни, оружие. И так несколько раз. Стрельба прекратилась. Разведчики поднялись к тому месту, собрали «духовское» оружие. Вернулись, доложили, сколько обнаружили убитых «духов». Скорострельность и точность выстрелов «Шилки» впечатлила. Не зря ее «духи» называли «шайтан арба».

В общем, после первого настоящего боевого выхода в батальоне царило состояние, похожее на эйфорию. Тренировки продолжались, и командир отряда начал просить у вышестоящего командования самостоятельный боевой выход в зоне ответственности нашего батальона. Такое место и возможность очень быстро нашлись…
Это был тот выход, который черной краской вписан в историю всех войск специального назначения, — Маравары.

Маравары

Я не знаю, кто, как и зачем планировал эту боевую операцию. Никого не хочу осуждать и упрекать. Пусть это останется на совести тех людей, если они в чем-то виноваты. Я был участником событий на небольшом участке боя и не могу до конца быть объективным в оценке произошедшего. Попробую рассказать, что видел и пережил.

Недалеко от расположения батальона, на противоположном берегу реки Кунар, чуть в стороне, располагалось Мараварское ущелье с одноименным кишлаком и несколькими другими кишлаками вдоль ущелья. Вело оно к пакистанской границе. Прямо в начале ущелья, на высотке, располагался пост царандоя (афганской армии), который должен был контролировать и наблюдать за перемещениями в этом ущелье. И в случае обнаружения скопления групп мятежников вызывать артиллерийский или другой огонь с целью их уничтожения. По разведданным, «духов» в ущелье было достаточно много, и у них там — что-то типа перевалочной базы.

Идея достаточно проста. Выходим тремя ротами. Вторая и третья поднимаются по хребтам и двигаются по гребню вдоль ущелья. Первая рота — по низу. Одна из групп снимает блокпост мятежников в количестве пяти — семи человек, освобождает проход в кишлак для прочески основными силами. Рота досматривает кишлак, в случае обнаружения неприятеля — уничтожает. Захватывает оружие, документы, пленных. Подразделения сверху прикрывают на время проведения всей операции. Все должно было произойти ночью, неожиданно для неприятеля, и принести успех. Были проведены предварительные мероприятия. Выход достаточно серьезно готовился. Командир батальона вместе с командирами рот, групп, отделений, участвовавших в операции, изучили предстоящее место боя, оценили возможности и пути подходов и отходов.

Мы переправились через реку на пароме, прошли до входа в ущелье, поднялись к царандоевцам на пост. Осмотрели все входы-выходы, окрестные склоны. Комментарии давал какой-то проводник из местных.

Это была роковая ошибка. Наши планы слишком ясно читались. И были доложены противнику.

Удивил один момент: ущелье имело поворот и практически не просматривалось, не был виден ни кишлак Маравары, ни пост мятежников. Но на это тогда как-то не обратили внимание.

После рекогносцировки вернулись в расположение батальона в спокойствии и готовности выполнить поставленную задачу. Операция должна была длиться несколько часов. После ужина — переправа, пеший марш, роты в горы на прикрытие, снимаем часовых, проческа, выход. К завтраку, максимум — к обеду планировали вернуться. Но…

Нашей группе по плану отводилась, наверное, самая ответственная роль. Командиром группы № 3 первой роты был чемпион Рязанского высшего воздушно-десантного командного училища по рукопашному бою, мастер спорта по таэквондо лейтенант Александр Кистень. С нами офицер дополнительно занимался рукопашным боем, чтобы мы были готовы снимать часовых, брать пленных, захватывать посты. Нам поставили задачу: снять охрану мятежников и расчистить путь роте для прохода в кишлак. Мы отобрали оружие, каким будем пользоваться, были назначены ответственные за каждое действие. Смоделировали различные ситуации развития событий. Собирались очень тщательно.

Проверяли, чтобы ничто не бренчало, не гремело, не блестело. Во время подготовки был один неприятный момент. У значительной части личного состава началась дизентерия, и много бойцов и офицеров маялись животами. Их решили не брать, на что они обижались, но приказ есть приказ. Общее количество готовых к выходу составило около 100 человек.

Поужинали. Общее построение — боевой приказ. Выдвигаемся к парому. И постепенно все начинает складываться не по разработанному плану. Нет паромщиков. Река широкая, бурная. Их ищут несколько часов, окончательно темнеет. Потом переправа. Паром небольшой, перевезти всех за один раз не мог. Собрались, рассредоточились, двинулись в сторону ущелья. Дошли до царандоевского поста. Взяли проводников. Вторая и третья роты начали выдвижение по определенным для них маршрутам. Мы пока выжидали. Они должны были подняться в горы и двигаться чуть впереди нас. Спустя время выясняется, что рельеф у них очень тяжелый и они не успевают выйти на исходные позиции. Нам приказывают идти вперед, выполнять задачу. Мы выдвигаемся в заданный район, втягиваемся в ущелье. Проводники ведут.

Видим отдельный дувал перед кишлаком, где должны были находиться «духовские» часовые. Окружаем здание, врываемся — никого нет. Только теплый пепел в очаге. То есть недавно были и ушли. Докладываем ротному капитану Николаю Цебруку. Поступает приказ — продолжать выполнять задачу. Вносятся некоторые изменения: четвертая группа старшего лейтенанта Тарана поднимается справа в горы над кишлаком для прикрытия основных сил роты, ведь третья рота не успела выйти в заданный район, с гор мы не прикрыты. Занимаем оборону в дувале. Первая группа лейтенанта Николая Кузнецова и вторая группа лейтенанта Александра Котенко под командованием командира роты идут на проческу кишлака. К этому времени уже взошло солнце, эффект неожиданности утерян. Дальше все происходило как в замедленной съемке.

Пытаются убежать проводники, которые находились с нами. Пришлось их догнать и прибить…

Слушаем доклады групп, выдвинувшихся на проческу, — все тихо, спокойно. Заметили убегающих «духов». Открыли огонь. Двинулись за ними. И вдруг слышим, как увеличивается интенсивность и мощность стрельбы. Нас начинают из «зеленки» обстреливать.

Раздаются взрывы гранат. По сообщениям ничего нельзя понять. Огонь вокруг нас становится плотнее и прицельнее. Группу Тарана, которая над нами, начинают выбивать. По отрывочным докладам от ротного становится понятно, что идет настоящий бой. Есть убитые, раненые. Кто-то попал в окружение. Мы пытаемся доложить об этом командованию батальона. Из-за кривизны и высоты ущелья доклады от воюющей роты не проходят. Тут из того направления, куда входила рота в ущелье, выходят лейтенант Котенко и младший сержант Власов. Немного испуганные, но достаточно спокойные. Быстро двигаются в сторону выхода из ущелья. Нам успевают крикнуть, что в принципе все нормально, сейчас рота начнет выходить. Это нас несколько успокоило.

Я до сих пор не знаю, как эти люди вышли из той мясорубки и как такое могло случиться? Винить или оправдывать тоже никого публично не буду, хотя личное мнение на сей счет имею.

После их выхода интенсивность стрельбы возросла. Группа сверху пробовала отходить. Но ей выход уже перекрыли. Наши две группы начали планомерно окружать. Со связью было плохо. Докладов от окруженных не поступало. Мы попробовали выдвинуться к ним. Это оказалось невозможным. «Духи» открывали интенсивный прицельный огонь. Активно начали работать снайперы. У нас тоже появились раненые. И первый убитый.

В группе было два пулемета ПКМ. У меня и у сержанта Владимира Некрасова. Это было самое мощное наше оружие в том бою. Мы с Володей вели плотный огонь по наседавшим «духам», постоянно сменяя огневые позиции. Именно по нам особенно прицельно стали работать снайперы. Приходилось менять позиции все чаще. В одном из эпизодов боя я перекатился, дал прицельную очередь. Перебежал за валун на новое место. В это время Володя с пулеметом занял мое предыдущее место, только изготовился для стрельбы… Он был за большим камнем, я его не видел. Успел крикнуть: «Вовка, уходи!».
У меня до сих пор в ушах стоит звук этого выстрела. Володин пулемет только начал очередь и вдруг остановился, как захлебнулся. Кричу: «Некрасов!». Молчание. Сам продолжаю огонь, даю команду Косте Демиденко: посмотри, что там. Он прыгает за валун и… молчание. Спустя время: «Убили Некраса». Снайпер попал ему прямо в сердце. Смерть была мгновенной. По всем законам эта пуля была предназначена мне…

0

4

Бой разгорался. Группу Тарана почти сбили. Нас окружали со всех сторон. Связи с ротой не было. Там был слышен бой в разных частях кишлака.

Огонь по нам был очень плотный. Рядовой Игорь Куриленко вел огонь из автомата. Перекатился. Для прицельного ведения огня ему мешал камень. Он переложил автомат с правой стороны на левую. Только изготовился, как пуля попала ему с левой стороны в автомат, срикошетила от ствола и ранила в ногу рядового Валеру Цуканова.

«Духи» подтягиваются все ближе, продолжают обстрел из минометов и гранатометов. Подползают сами. Кистень просит разрешение на отход. Не знаю, получил он его или принял решение сам, в любом случае лейтенант Кистень смог организовать тактически грамотный выход группы. Времени у нас не оставалось. Мины все ближе, «духов» больше, огонь плотнее. Группируемся. Делимся гранатами. Насколько успеваем, перевязываем раненых. Определяем пути отхода. Забираем Некрасова и — в прорыв. Меня и рядового Олега Иванова оставили на прикрытие. Остальные отходили также по всем правилам. Часть отходит, часть прикрывает. Затем меняются. Выносим убитых и раненых. Очень пригодились навыки, полученные на тренировках. Мы остались с Олегом, смотрим, как ребятам удается пройти особо простреливаемые участки. И тут в атаку на нас пошли «черные аисты». Так называли пакистанских наемников — профессионалов, собранных со всего мира для священной войны с шурави. Они вели атаку очень грамотно и четко. Мы стреляли много, долго и достаточно точно. Наши уже вышли в безопасное место, стали прикрывать наш отход. Сумели выйти и мы. Не дали «духам» соединить второе кольцо, которым они пытались нас окружить. Чуть раньше вышли бойцы Тарана. Они тоже вынесли всех своих убитых и раненых.

В это время где-то в начале ущелья видим одну БМП нашей роты. На ней замполит роты лейтенант Семенов. Идут рядом замполит батальона майор Владимир Сергеевич Елецкий и бойцы нашей роты, которые оставались в расположении из-за болезни.

Оказывается, когда стало ясно, что с нашей ротой худо и она попала в засаду, приказали собрать всех оставшихся солдат, усилить бронетехникой и отправить на выручку. О проблемах доложили командованию бригады и группы войск.

Проехать напрямую было невозможно. Паром не перевозил технику. Мост был километрах в десяти. Пока собрались, получили приказ, объезжали по большому кругу… Дороги оказались заминированными, духи создали оползни и завалы. Броня пыталась пробиться, но не получалось. Гусеницы слезали с траков, колонна остановилась. Тут хочу отметить профессионализм и смелость механика-водителя нашей роты рядового Сергея Воронова. Он был лучшим механиком-водителем еще на этапе подготовки, а сейчас сумел провести свою машину через камни и завалы, прорвался к нам на помощь. «Аисты» попробовали продолжить атаку, но у нас уже было усиление броней, атака была отбита. Мы попробовали прорваться под прикрытием БМП-2 в ущелье, помочь нашим. Но «духи» подтянули тяжелое вооружение: ДШК, безоткатки, минометы. Открыли плотный сосредоточенный огонь. Мы вынуждены были отойти. Раненых, убитых отправили в расположение. Остальных — в горы, где находилась вторая рота.

Сколько прошло времени от начала входа в ущелье до момента нашего выхода из него, я не знаю. Иногда время летело, иногда замирало и двигалось как в замедленной съемке.

В это время уже разворачивалась армейская операция. Прибыли джелалабадский батальон, «вертушки», мотострелки, танки. Они пробовали прорваться через ущелье, из которого мы вышли, но не могли этого сделать  — такой силы и интенсивности был огонь «духов».

Ночью произвели перегруппировку, и с утра начали новое наступление. Потихоньку осознавали масштабы трагедии. «Духи» отходили, оставляя тела наших солдат. С каждым часом их становилось все больше и больше...

Тела погибших были в ужасном состоянии: обожженные, разрубленные, опаленные взрывами.

Все останки свозили в батальон. Когда мы спустились с гор, не могли опознать три тела. Нас подвели на опознание. Трупы были обожженные, вздувшиеся на жаре, вместо лица — сплошная запекшаяся кровавая корка. Совместными усилиями — по кривизне пальцев, остаткам нижнего белья, особенностям строения головы — мы опознали тела. Точно помню, что это были Моряхин, Колмогорцев и Матох. Подписали документы.

Нас отправили на встречу с представителем ставки генералом армии Варенниковым. Он задавал вопросы, выслушивал ответы, но все было как во сне. Спустя время пришло сообщение — нашли тело сержанта Вити Тарасова.

Нас на «вертушке» закинули в ущелье для его опознания. Его тело нашли уже в другом кишлаке, на значительном расстоянии от места основного боя. Тело было сильно изуродовано. Как он там оказался — тоже нераскрытая тайна. Мы склоняемся к версии, что разведчик был тяжело ранен и его пытались вывезти в Пакистан.

За эти дни было еще несколько удивительных моментов. Спустя сутки вышел к своим сержант Володя Турчин с пистолетом и гранатой в руке. Практически все подробности об этом бое мы знаем из его рассказа. Также нашли очень израненного, но живого прапорщика Игоря Бахмутова. Одно из ранений у него было в голову, потерял много крови, но остался жив.

Как насмерть стояла рота, повторяться не буду. Об этом много написано в различных источниках. По нашим подсчетам, 17 человек подорвали себя вместе с «духами». Пацаны бились до последнего патрона и вдоха. Заканчивались патроны — кололи ножами…

Наши потери были огромны. В той операции первая рота потеряла 28 человек, вторая — троих. Тридцать один погибший — самые большие потери за всю историю войск специального назначения. Ребята погибли с достоинством и честью, не предав и не покорившись. «Духов» в том бою погибло более 140.

За тот бой звания Героя Советского Союза был удостоен лейтенант Кузнецов (посмертно). Остальных погибших наградили орденами и медалями. Хотя, на мой взгляд, большинство из них тоже были достойны звания Героя Советского Союза. В моей памяти они все так и остались — Героями.

Война продолжается

После мараварских событий осталось чувство подавленности. В палатки роты невозможно было заходить — они стояли полупустые. Настроение — хоть волком вой. Большинство офицеров отряда выехали в Союз сопровождать погибших к местам погребения. Вернувшись в батальон, офицеры рассказывали, какие трагедии происходили в семьях, когда они привозили «груз 200».

Большинство родственников считали этих офицеров лично виновными в гибели своих сыновей, мужей, братьев. Сколько было пролито слез, выслушано проклятий и угроз… Часть погибших была из Таджикистана. Рассказывали, в горном ауле местные мужчины предлагали офицеру вскрыть запаянный цинк, чтобы убедиться, их ли родственник там. Или, говорили, рассказывай, как он погиб, почему не научил его воевать, почему сам не умер в том бою? Вел ли себя в бою их солдат как истинный мусульманин? А большинство из сопровождавших офицеров не принимали участие в том бою и, быть может, даже ни разу не видели этих солдат…

В это время меняют командира батальона. И совершенно незаслуженно главным изгоем оказывается замполит батальона майор Елецкий. Очень справедливый, порядочный офицер и человек. Старался нам привить любовь к Родине. Его отправили в Союз и затем уволили в запас, фактически с волчьим билетом, с лишением всех льгот и привилегий. А он вырос в годы войны под Ленинградом. После школы окончил техникум, отслужил срочную службу, остался на сверхсрочную, прошел курсы, стал офицером. В спецназе прослужил более 15 лет. Об этих чудовищных недоразумениях мы узнали много лет спустя. Восстановить справедливость и вернуть честное, заслуженное имя уважаемому человеку смогли только в… 2009 году. Нужно было видеть глаза Владимира Сергеевича, когда это произошло, его радость от свершившегося!..

Служба продолжалась. Все ротное хозяйство осталось на нас — сержантах. Напомню, у нас в роте погибли командир роты, командир группы, старшина был тяжело ранен.

Через несколько дней начиналась армейская операция.

Остатки нашей роты, за исключением механиков-водителей, бросили в горы, на посты вдоль дороги, для прикрытия войск от нападения «духов». Нам указали точку на карте, поставили задачу, определили зону ответственности. Необходимо было забираться высоко в горы и занимать господствующие высоты. Нам придали саперов, которые заминировали все подходы к высотам. Не учли только порядок снабжения и питания. Приходилось спускаться вниз один раз в два — три дня, забирать еду в термосах и подниматься наверх. Занимало это часов пять — шесть. Особенно туго было без воды. Ввели режим жесткой экономии, который выдержать в голых горах под открытым солнцем было очень трудно.

Напротив нас, километрах в пяти, работали по склону горы наши штурмовики. Когда они бомбили — дух захватывало. Скалы превращались в щебень. В другой раз армейские артиллеристы ошиблись в координатах и накрыли нас снарядами своих гаубиц.
Благо мы успели укрыться и быстро по радиостанции доложить об ошибке. Но тех десятков разрывов вполне хватило для понимания мощи советского оружия. Никого не задело. У меня только осколок поцарапал кожу на голове. Размер осколка оказался со спичечный коробок. Я его долго хранил.

Потом в ущелье напротив начал работать снайпер, доставивший нам немало беспокойства. Приходилось укрываться, перебегать. Офицеров с нами не было. Я был старшим. В течение длительного времени наблюдали и вычислили-таки, где у снайпера лежка. Пристреляли в стороне похожее место. Разработали план. И тут к нам с инспекторской проверкой на пост прибывает заместитель командира батальона майор Михайло. Осмотрел, проверил, выслушал наш план по уничтожению. Начало темнеть. Я вывел пулемет на пристрелянную позицию. Снарядил ленту бронебойными, обычными и трассирующими патронами. Выставили «живца». Автоматчики не могли помочь — расстояние около полутора километров, эффективность автомата здесь близка к нулю. Майор в бинокль наблюдает за охотой. Снайпер клюнул на «живца», выстрелил. Я из пулемета короткими очередями — по нему. Больше нас снайпер не беспокоил...

Был еще эпизод. Хоть и некрасивый, но был. В горах решили помянуть пацанов. Достали дрожжей, решили поставить бражку. Емкости не было, взяли «цинк» из-под автоматных патронов, вскрыли сбоку, достали патроны — получилась емкость. Залили и поставили бродить. Тут мою голову посещает мысль: давайте подогреем на огне, чтобы быстрее бродило! Никто против не выступил. Развели костерок, поставили греться. Главному «самогонщику» дали ложку, сказали помешивать. Огонь разгорелся, подхожу проверить — вижу: помешивает варево, а на ложке скапливается какая-то смесь противного зеленого цвета. Беру ложку, достаю… Соображаю: «цинк» покрашен изнутри и снаружи защитной зеленой краской. От нагревания на костре краска начала отслаиваться, на жидкости плавают маслянистые пятна. Конечно, нашлись желающие, процедили, попробовали. Но пить эту муть было невозможно. Хорошо, хоть не отравились.

Вскоре армейская операция была завершена. Мы спустились в расположение.

Пополнение

В это время прибыло новое пополнение вместо погибших. Собирали солдатиков со всех пересылок, о спецназе они не слышали ничего. Знали только, что место, куда их прислали, очень гиблое.

Заменили комбата — пришел знаменитый, великий и ужасный капитан Григорий Васильевич Быков. «Гриша Кунарский», «Кобра». Солдатская молва была о нем не очень хорошая: очень строг. Кто-то винил офицера в гибели солдат, которые утонули при ночной переправе через горную реку Кунар. Служил он до нас начальником штаба джелалабадского отряда. Настроение у нас и так было хуже некуда, а тут еще нового комбата с такой историей присылают…

Надо отдать ему должное: полностью деморализованное, подавленное, разношерстное воинство он сумел объединить, возглавить и научить бить «духов». Взялся за все сразу: за боевую подготовку, требовал полного исполнения служебных обязанностей.

У нас в группе был очень тяжелый период. Офицеры еще не прибыли. Мы сразу после Маравар — в горы, кто-то остался в расположении, поступили новички. На посту я исполнял обязанности командира группы, здесь продолжил. Дисциплины никакой. Старики, которые прошли огонь, расслабились. У некоторых появилась мысль, что после того боя они уже все видели, все прошли, все выполнили и больше ничего делать никому не обязаны. Я для них не авторитет, мы равны, что по сроку службы, что по возрасту. Наверное, для меня это был самый страшный период за все время службы. Доходило до того, что, ставлю боевую задачу перед выходом — самый вредный демонстративно отказывается выполнять приказ. Достаю пистолет. Досылаю патрон в патронник. Направляю в отказника. Повторяю приказ. Смотрю в глаза и говорю: если не выполнишь, пристрелю за неподчинение. Подчинялся, но продолжал угрожать. Спустя годы думаю, применил бы оружие в том случае? Отвечаю себе, что в то время и в том положении — применил бы. Хорошо, что не довелось. С началом боевых все наладилось, и противостояние спало. Мы нашли общий язык и преодолели непонимание, не раз выручали друг друга, ходили в разведку и прикрывали спину. Повторюсь — очень непростой и тяжелый период службы. Стараюсь его не вспоминать. Но было и такое.

Первые успехи

Комбат Быков удачно придумал свою первую операцию. По наводке вылетел на «вертушке» буквально с 10–12 разведчиками на войну. Свалился в небольшой кишлак, взял пленного и вернулся. Пленный оказался сыном важного главаря. Назвали его «Васька». Он много знал и стал сотрудничать с нами.

Ввел Быков и новый элемент подготовки к операции. Собирал командиров групп и рот, ставил предварительную задачу на картах предполагаемой операции. Потом с ними садился в вертолет для облета и ориентировки на местности, с уточнением задачи каждому подразделению. Я несколько раз летал как командир группы на такие облеты. Очень эффективная вещь. Сразу привязываешься, намечаешь пути подхода-отхода. Утечка информации исключена. Все свои. Куда полетел вертолет — «духам» неведомо. Во время этих облетов испытали новое снаряжение. Бинокль стабилизирующий, который можно было использовать при осмотре местности в летящем вертолете или движущейся броне. Также испытали ударные гранаты. У обычной гранаты взрыватель приходит в действие через три секунды после метания. Если бросать в ущелье или с вертолета, она взрывается в воздухе, не причиняя никакого вреда противнику. У этих гранат взрыватель приходил в действие после удара о землю. Был не временной, а ударный. Правда, их потом сняли с вооружения. При резком броске ударник мог приходить в действие. Говорят, погибло несколько солдат. А жаль, доработать — и была бы очень эффективная вещь.

Удачным для нашей группы был выход в кишлак Суруби. Быстро подъехали на броне к окраине, спешились во время движения. Броня сделала маневр и ушла. Мы выдвинулись к кишлаку. Начали прочесывать. Произошло несколько стычек. Мне рядовой Петриков докладывает: нашел какой-то чулан, не пойму, что в нем. Вхожу, сдергиваю ткань, закрывающую полки. Они все заставлены новыми упаковками, баночками, коробочками, склянками с медикаментами. На радостях докладываю: «Москва» (это позывной командира первой роты), я «Москва-3» (позывной моей группы). Обнаружил склад медикаментов и принадлежностей к ним». Небольшая пауза. У меня в наушнике: «Я — «Кобра» (позывной комбата Быкова). Наркотики есть?». Я досмотрел, явных — нет. Комбат в это время прислал нашего медика на осмотр склада. Тот чуть не запрыгал от радости — так много всего из медикаментов там было. Вернули броню. Загрузили все отсеки. Медикаментов было больше тонны. Наша санчасть использовала их больше года. Было много перевязочного материала, антисептиков, переносных капельниц — видимо, «духи» готовились к войне и запасались материалом для лечения огнестрельных ран.

Во время этого выхода произошел веселый случай. Когда грузили медикаменты, я увидел на полках витаминизированные сиропы. Импортные, вкусные, разноцветные. Кормили нас неплохо, но в основном это были консервы. А у меня за спиной два курса физкультурного института. Вспоминаю: при интенсивных физических нагрузках необходима витаминизация организма. Беру несколько банок и прямо из горла их выпиваю. Несколько упаковок беру с собой, ребятам говорю, чтобы попробовали и тоже взяли с собой. Наелся и напился я этими витаминами по самую завязку. Мы выходим в горы, темнеет. Ночной подъем и переход. Через несколько часов начинает крутить живот. Причем очень сильно. Поднимаемся в горы по узкой тропинке, друг за другом. Вверх — стена, вниз — обрыв. Живот — разрывается. В общем, намучался я тогда. Пацаны пробовали немного, все обошлось. А я проклял большое количество витаминов на много лет вперед, когда все завершилось. Витамины употреблял только по чайной ложке, после еды, как рекомендовал Минздрав СССР…

Буквально за несколько недель у отряда, ведомого твердой рукой Быкова, появились положительные результаты. У моей группы тоже все складывалось удачно. За два с лишним месяца, пока командовал, не было у нас ни одного раненого и убитого. Обстановка в коллективе тоже нормализовалась, и служить стало гораздо легче. Лично меня комбат дважды представлял к медали «За отвагу». Жизнь налаживалась.

Карера

У отряда появились собственный боевой опыт, свои успехи. Ближние горы были очищены от «духов». Комбат начал готовить нас к серьезным операциям. Очень он хотел провести серьезное, знаковое дело. Чтобы показать «духам», кто здесь хозяин.

Самым сильным и неприступным районом, где было множество баз и лагерей, считался район Карера. Он находился километрах в 35–40 от расположения отряда. Об этом районе собиралось максимум информации от пленных, хадовцев, советников. Не раз облетали мы его на вертолетах. Когда у Быкова созрел план, нас, командиров рот и групп, несколько раз собирали, чтобы в деталях проработать операцию, обсудить вопросы взаимодействия как в отряде, так и с артиллерией, авиацией. Сложность еще была в том, что район переходил на территорию Пакистана. В случае нарушения границы — военный вооруженный конфликт, дипломатический скандал.

План был примерно такой. Выдвигаемся на броне ночью, спешиваемся на ходу, броня делает отвлекающий маневр и занимает огневые позиции километрах в десяти. Мы совершаем горный ночной переход. Выходим в заброшенный кишлак Гала, который находился недалеко от Кареры. Скрытно и бесшумно, не обнаруживая себя, располагаемся в нем. Наблюдаем в течение дня за районом, с наступлением темноты выдвигаемся, совершаем налет, уничтожаем мятежников, захватываем пленных, образцы документации, минируем что возможно — отходим.

Все развивалось по плану. Дошли, разместились. Переждали день, было очень жарко, вода была только та, что взяли с собой. Стемнело, выдвинулись. Вторая рота вышла не на ту позицию, где-то чуть звякнули — «духи» насторожились. Мы отошли, начали заходить с другой стороны. Умаялись здорово. Светало. Активный бросок на вершину горы, на боевой гребень. Главное условие победы в горах — кто выше, тот и побеждает. Успели буквально забежать на вершину. Полезли «духи», причем их было очень много. Комбат вызвал артиллерию и наводил лично, наблюдая в бинокль. Очень эффективно. Но «духи» продолжали лезть, роты были разрознены и заняли оборону на разных высотах. В рядах бойцов батальона паники не было. Четко оборонялись. Несколько атак отбили. Тогда «духи» подтянули минометы, ДШК, безоткатки и открыли плотный огонь. Мы залегли. А они пошли в это время в атаку под прикрытием своих минометов. Враг действовал очень четко, чувствовалась и выучка, и командирская рука. Когда подошли достаточно близко, прекратили огонь и пошли в стремительную атаку. Мы были готовы, комбат был с нами.

Руководил всеми нашими действиями, четко и ясно отдавал приказы. Его уверенность передалась всем участникам схватки. Атаку отбили плотным сосредоточенным огнем, высота была у нас. Численный перевес у врага был значительный. Нас всего около 100 бойцов. У него только в ближайших укреплениях до 1.500 человек.

Когда атака «духов» захлебнулась, они стали интенсивнее обстреливать нас из минометов. Сверху летели мины, а прямой наводкой били ДШК, чтобы мы не могли отстреливаться. У нас в отряде появились раненые. При обстреле накрыли мое укрытие. Все по классике: первая мина — перед бруствером, вторая — за, третья — моя. Успел перекатиться. Мина взорвалась недалеко. А я почувствовал, как по всей правой половине тела стеганули кнутом. Ноги взрывной волной приподняло в вертикальное положение и с силой бросило на камни. Боли сильной не почувствовал. Откатился. Перебежал. Упал. Почувствовал влагу сбоку. Потрогал рукой — кровь. Тут опять атака. Обороняемся. Доложил о ранении. При этом обстреле погиб сержант Андрей Ерченко, из второй группы нашей роты. Мина попала в его укрытие… Тогда же был тяжело ранен замполит второй роты старший лейтенант Илья Рыжанков. Пуля от ДШК ударила ему в бедро, выбила кусок кости. Бойцы спасли своего политрука. Наложили шину, остановили кровотечение, вкололи промедол. Отбили и эту атаку. Комбат вызвал авиацию.

Разворачивались полномасштабные военные действия. Получил приказ — отходить. Отошли, сгруппировались. Осмотрели всех раненых, погибших. Раненых собрали вместе. Меня назначили старшим, раз сам ранен, приказали выходить с ними к нашей броне. Начали медленный выход, помогая друг другу.

Во время перехода чуть со мной не случилась беда. Спускаясь по отвесной скале, оперся на раненую ногу. До сих пор помню это противное чувство: опираешься на камень, он остается у тебя в руках, а твердая опора проваливается вниз. Высота была, наверное, пять — семь метров. Благо, сказалась десантная подготовка, приземлился на ноги, сгруппировался, успел развернуться спиной к склону, понесло вниз, начал тормозить всеми частями тела. И очередной раз удача была на моей стороне. Чуть ниже по склону на обрыве росло дерево, похожее на акацию, очень колючее. Я успел за него схватиться и удержаться, несмотря на дикую боль от колючек. На память об этом эпизоде — шрамы на ладонях остались до сих пор. Как потом показал рентген, получил еще перелом лодыжки. Хорошо, что я тогда об этом не знал.

Нужно было выходить и выводить ребят. Вышли к броне, на подлете были «вертушки», нас посадили в них и — в госпиталь, в Джелалабад. Ну а в Карере война продолжалась. Для эвакуации тяжелораненого Рыжанкова и погибшего Ерченко вертолеты под огневым прикрытием сажали прямо в Кареру. Сколько было раненых в том бою, я не знаю. Сам вывел четверых, эвакуировали Рыжанкова. Его судьба сложилась очень достойно. Военные врачи спасли жизнь и ногу офицера, он очень долго, больше года лечился и восстанавливался в Союзе. Сумел преодолеть всю боль, вернулся в ряды Вооруженных Сил!

Ну а нас привезли в госпиталь. Смотрю, у врачей после осмотра меня лица не сильно довольные. Оказывается, множество осколков в разных местах. Сделали операцию под местным наркозом, достали осколки.

Пришли слухи об окончании операции в Карере. Все обошлось, все вышли. На календаре было 23 июля 1985 года.

Бои местного значения

В госпитале я пробыл недолго. Через несколько дней боль прошла. Вскоре стало значительно лучше, я начал собираться в батальон. Документов и формы одежды у меня с собой не было. Через земляка достал пехотную одежду и отправился в родную часть. Напомню, что находился я в Джелалабаде, а попасть нужно было в Асадабад. Между ними около 100 километров территории, на которой идет война. У меня ни копейки, ни документов. На попутках доехал до джелалабадских вертолетчиков. Узнал, когда ближайший борт в Асадабад. Пару дней покантовался. И наконец — в отряд. 2 августа прибыл в батальон. Наша рота была в наряде, вторая и третья — на операции. Через какое-то время стали поступать тревожные новости с этого выхода. Вторая рота зажата, есть погибшие, раненые. Не могут выйти. Очень плотный огонь. Строят всех оставшихся, во всех ротах. Собирают сборную роту: после наряда, больных, всех, кто остался. Экипируемся, доводят взаимодействие, на «вертушки» и — в горы, на выручку.

Добрались. Комбат — на острие, командует, но положение не очень. Вторая рота в ложбинке. Много раненых, убитые. Они пытались их вытащить и завязли еще глубже. «Духи» сверху полукругом ведут по ним огонь и не дают двигаться. Вызывается артиллерия, мы заходим во фланг, сбиваем с высоты «духов». Часть солдат спускается вниз и помогает второй роте вытащить всех своих. Выходя, вторая рота минирует все захваченное оружие и боеприпасы. Вытащить трофейное железо не было ни возможностей, ни сил. Вызываются «вертушки» для эвакуации. Меня вновь назначают старшим по доставке раненых. Командир группы лейтенант Кистень говорит: «Ты сам только после ранения. Сопроводи раненых до расположения». Вертолет зависает, забираюсь внутрь. «Духи» начинают вести огонь по неподвижному объекту. Расстояние — метров 250–300. Открываю иллюминатор, изготавливаюсь и веду заградительный огонь. Кто-то стреляет вместе со мной. Загружают раненых, какие-то ценные трофеи, и вертолет улетает. Когда приземлились, мы с летчиками вышли и осмотрели «вертушку»-спасительницу. Бортинженер насчитал только восемь опасных пулевых отверстий в машине, каждое из которых могло привести к выводу из строя и падению вертолета. Хочется сказать большое солдатское спасибо трудягам-вертолетчикам, которые под огнем, рискуя собой и техникой, спасали, доставали, эвакуировали нас.

В той операции больше потерь не было.

Через несколько дней — другая операция.

Вышли в горы. Ночной переход. К утру — на исходной позиции. Внизу душманская база. Скрытно ведем наблюдение. Комбат начинает наводить артиллерию. Вначале — пристрелка, потом — залпами. Очень удачно. Снаряды ложатся точно в цель. Мы сверху в бинокли наблюдаем, как мечутся «духи». Сами в столкновение не идем. Вызываем боевые вертолеты. Вдруг с фланга нашей группы начинается стрельба. Это группа «духов» вышла прямо на нас. Окопалась и ведет прицельный огонь. По интенсивности огня — их не более десяти человек. Получаем приказ — уничтожить. Появляются вертолеты, заходят в боевой вираж, на то место, где окопались «наши» «духи». Делают первый залп НУРСами. Я командую: «Москва-3» — в атаку, вперед!». Резким броском пытаемся сократить расстояние и уничтожить обороняющихся. Вертолеты делают очередной боевой заход. Мы бежим. Оборачиваюсь. Справа, чуть внизу, метрах в двадцати с пулеметом бежит рядовой Володя Мисоченко. Залп от «вертушек». У солдата прямо под ногами взрывается НУРС. Взрывной волной Володю отбрасывает в одну сторону, пулемет в другую. Бегу к нему, предчувствуя страшное. Но Мисоченко поднимается — сам! Отряхивается, берет пулемет и продолжает атаку. У него ни царапины, пулемет цел. Это было 18 августа, у парня день рождения был в этот день. После того случая я верю в пословицу: «В рубашке родился».

База при помощи артиллеристов и вертолетчиков была практически уничтожена. По приказу начали организованно отходить. Чтобы у «духов» не возникало мыслей о преследовании, вертолеты, барражируя, прикрывали наш отход. Начали спускаться с гор, под прикрытие нашей брони. В одном месте остановились на привал. Спускались по тропе, я шел замыкающим в группе и роте. Сразу за мной — солдаты второй роты. Присаживаюсь прямо на повороте тропы. Наблюдаю за обстановкой. Висят вертолеты, далеко внизу виднеется броня. Почему-то «вертушка» делает боевой заход и дает залп. Несколько взрывов. Возгласы от боли. Боец слева от меня, направляющий второй роты, тяжело ранен в грудь. Боец из нашей роты, который шел передо мной, ранен в ногу. Быстро делаем перевязки. Накладываем жгут. Спускаем с гор раненых. Было очень тяжело, но успели. Парней погрузили в «вертушки» — и сразу в госпиталь. Оба остались жить, но были комиссованы.

Мы тогда материли вертолетчиков здорово. Зачем они открыли огонь? Оказалось, увидели гнавшихся за нами «духов». Вертолетчики хотели прикрыть, командир чуть перепутал, стрелок чуть раньше нажал на гашетку… Винить их не могу. Летчики старались, но и ребята здоровье потеряли. Наверное, это можно назвать гримасами войны.

Между операциями

Наша жизнь состояла не только из операций и выходов. Было и свободное время. От жары спасало наличие обводного канала. Купались, как только была возможность. Возле расположения батальона был местный источник пресной воды. Там брали воду и местные, и мы. Там же происходили и недостойные вещи. Местные приносили наркотики и продавали солдатам. Это было не массовым явлением, но было. Один из бойцов второй роты очень пристрастился к этому зелью. На одном из выходов его тяжело ранило — оторвало ногу. Бойцу вкалывают обезболивающее, а оно не берет — для него маленькая доза. От болевого шока он и скончался.

Помню, как поймал у источника молодого бойца из пополнения, который обменивал наши сигнальные дымы оранжевого цвета. У «духов» их не было, а мы использовали для посадки вертолетов в горах и обозначения себя. Вижу, идет активная торговля. Боец из нашей роты предлагает дымы. Увожу его в подразделение. По пути он пытался оправдаться тем, что у них в пехоте, где он до нас служил, всем торговали, и это разрешалось. Можно было сдать его в особый отдел, парню грозил бы срок. Я поступил по-простому, по-солдатски. Сознаюсь, бил его сильно. Объяснял доходчиво, что торговать с врагами армейским снаряжением — нельзя. Парень понял, как мне показалось, навсегда. Стал потом нормальным солдатом, даже до сержанта дослужился.

Вопрос еды у солдат в любом месте и любой армии земного шара стоит всегда достаточно остро. Охота чего-нибудь особенного, не казенного. У нас еда была нормальная. Только достаточно однообразная. В Афганистане я впервые увидел и попробовал консервированную картошку в стеклянных трехлитровых банках. По вкусу — пресная, безвкусная вата.

Как-то к нам в отряд пришла колонна с продовольствием. Привезли в том числе и свежую картошку. Мы достали с ведро. Решили с ребятами сделать драники. Были Леня Мурашко, с которым еще в институте учились в одной группе, и Петя Дедович из-под Минска. Придумали, как сделать терку. Помог опять цинк от патронов.
Гвоздем пробили много дырок, так, чтобы образовались острые края. Натерли картошки, через маскхалат отжали. С пекарни взяли масла и муки, нашли свежие яйца. Замесили! Вышли на берег реки, развели костерок. Начинаем жарить. Только успеваем снять первую пробу, как начинается минометно-артиллерийский обстрел батальона. Мы — костер тушить, драники спасать, а потом в укрытие. До сих пор перед глазами — мечущиеся под разрывами ребята с клунками и сковородками в руках, бегущие в укрытие. После окончания обстрела мы продолжили готовить. Только подпортили «духи» нам ужин: от разрывов поднялось много пыли и песка, часть попала в картошку. Драники скрипели на зубах, но были очень вкусные.

Петя Дедович служил в группе связи, ходил на операции в основном с нашей ротой. Как-то ночью выехали на операцию на нескольких грузовиках. Машины подняли сильную пыль. Водитель не увидел поворота дороги, и машина с людьми рухнула в обрыв и перевернулась. Мы ехали за ними, и все произошло у нас на глазах. Обрыв был не слишком высокий, машина под брезентовым тентом. Мы быстро спешились, помогли ребятам выбраться. И только один человек очень сильно пострадал, его придавила машина. Это был Петя. Мы быстро руками приподняли грузовик, осторожно достали Петю, вызвали «вертушку», доставили его в госпиталь, где прошла срочная операция. При такой аварии он отделался достаточно легко: помогло богатырское здоровье. Была удалена селезенка, парня комиссовали, он долго лечился в Союзе. Благо поправился, сейчас у него все хорошо, старые травмы почти не тревожат.

Еще успевали делать и печатать фотографии, готовили «дембельские парадки» и альбомы. Придумали, как делать наколки. Мне они никогда не нравились. Но после Маравар подумал, что в случае чего они помогут опознать тело. Наколол группу крови…

Иногда привозили фильмы и даже устраивали их показы.

Были гитары. Некоторые ребята очень хорошо играли и пели. Подбирали песни, переписывали. Лучшим гитаристом был Витя Хорьков из Ужгорода. У него такой чудный голос, красивый, густой. Песен знал великое множество, особенно ему удавались украинские народные. Ну а мы с ним тосковали под «поручика Голицына», как-то очень проникновенно и к месту она выходила.

Писал достаточно много писем. Старался, чтобы мать не волновалась и постоянно получала весточки. С письмом тоже произошел курьезный случай. Мама без содрогания не может его вспоминать до сих пор. Командование части решило поощрить меня — благодарственным письмом родным. Мне ничего не сказали. Маме приходит казенный военный конверт, подписанный не моей рукой. Она говорит: какие только мысли не пронеслись в голове! Основная — пришла похоронка… Не открывала конверт очень долго, боялась читать. Наконец решилась. А потом долго вспоминала людей, которые отправляют такие благодарности и чуть не доводят матерей до инфаркта…

Увольнение в запас

Время пролетело очень быстро. Оно было насыщенным, интересным, трагическим и героическим. Ведь всякое случалось. Дело свое мы делали хорошо, воевать научились. Приближался «дембель». Был конец октября, готовилась крупная операция в Джелалабаде. Перед строем батальона зачитали приказ об увольнении в запас. А потом ротный доводит до нас, что надо сходить на крайнюю войну,  —  у нас много больных. Если можете — помогите. Конечно, идем.

Про болезни следует сказать особо. Они у нас были, но не в массовом количестве. Болезни очень противные: гепатит, малярия, брюшной тиф. Очень старался ничем не заразиться. Давали на выходы специальные трубки, через которые можно было пить воду из открытых источников. Делали прививки.

Выехали на операцию. Пока добрались, пока разместились... Ночью у меня начинаются то жар, то озноб, слабость, тошнота, температура за 40. Пытаюсь держаться. Сутки промучился. Иду докладывать ротному, что плохо мне. Он только глянул, сразу отправил в госпиталь. Благо инфекционный госпиталь был в Джелалабаде, где мы сейчас находились. Когда меня осматривали врачи, поставили диагноз — желтуха, малярия, энтероколит. Долго щупали и проверяли. Даже они не встречали такого «букета в одном флаконе». Лечение было никакое: обильное питье верблюжьей колючки и витаминка какая-то. Похудел килограммов на двадцать. Очень грустно было. Уже приказ объявлен, учеба в институте началась, а ты лежишь и ждешь. Неделю провалялся в госпитале, кризис миновал, температура спала. Думаю, пора в батальон и домой. Путь уже был известен, форма своя. Сбежал тем же маршрутом. Правда, в батальоне доложил, что сбежал. Правильно сделал, в этот раз искали, и в батальон пришел запрос из госпиталя обо мне.

Успел как раз вовремя: формировалась очередная «дембельская» партия. Меня включили в ее списки. Провожали красиво. «Дембелей» пригласили на трибуну, батальон перед нами прошел торжественным маршем. Мы поклонились у памятника погибшим. Был накрыт отдельный стол, комбат пел под гитару. Очень трогательным был момент расставания. Мы и остававшиеся пацаны четко понимали, что до следующего «дембеля» может случиться всякое. И, может, видимся в последний раз…

Потом «вертушкой» в Джелалабад, самолетом в Кабул и, наконец, — в Ташкент. Там столкнулись с советской действительностью. Билетов на самолет в Москву не было на несколько недель вперед. Поехали к Пете Дедовичу, в ташкентский госпиталь, где он лежал. Попали в алчные руки таксистов. Потом на железнодорожный вокзал — купить билеты на Москву. Увидели, как наперсточники обчищают карманы солдат. Один артиллерист проиграл все, даже билеты. Пришлось вступиться, чтобы отдали деньги хотя бы на проезд. Хотя сам виноват, конечно. Никто ведь насильно играть не тянул. Потом почти неделя в поезде. Москва. Минск. И вот я дома!

За время службы я встретил много достойных, мудрых, смелых и замечательных людей. Хочу выразить им слова благодарности за науку, за то, что возились со мной и учили уму-разуму.

Встречались и подлые люди, но их я не помню.

Особо признателен своему комбату Григорию Васильевичу Быкову. У служивших под его началом мнение об этом офицере очень противоречивое и неоднозначное. Но я считаю, без него батальону было бы очень плохо. Быков сумел собрать, объединить, возглавить, научить. Я горжусь, что воевал под началом такого командира. Вечная ему память! Он рано ушел из жизни, не выдержал развала могучего государства — Советского Союза.

0

5

Мехтерламская "зеленка"

«Засада – это способ действия подразделения, при котором оно заблаговременно скрытно располагается на путях движения противника, а затем внезапно нападает на него в целях уничтожения, захвата пленных, документов, образцов вооружения и техники, а также дезорганизации (срыва) его передвижения (перевозок)». 
В таком или чуть измененном виде формулировка засады присутствует в руководящих документах по боевому применению практически всех спецподразделений силовых ведомств России. Дальше идет короткое описание боевого порядка (какие подгруппы и для какой цели выделяются), а также пункты боевого приказа. Всего не более двух страниц. И все. Дальше полет свободной мысли...
Кажется, чего сложного: сел заранее в кустах и ждешь супостата, подошел он – открыл огонь и дело в шляпе. Но, как показывает опыт, при таком подходе к засаде ее результативность нулевАя или того хуже – имеет трагические последствия. Устроить грамотно засаду не так-то просто по причине многообразия способов ее проведения. Есть сотни примеров положительного опыта, но вот только проанализировать его и внедрить в практику боевых подразделений никто не торопится. И «афганский», и «чеченский» опыт, в том числе опыт наших противников и зарубежных «коллег», оказался в родном Отечестве никому не нужным. Ведь та же засада по степени готовности бывает плановой (подготовленной) и проводимой с ходу; по огневому воздействию – комплексной (огонь стрелкового оружия, гранатометов, противотанковых и минно-взрывных средств), инженерной (поражение противника управляемыми МВС), зенитной (уничтожение авиации огнем ПЗРК на маршрутах подлета и вблизи аэродромов) и бесшумной (с применением бесшумного огнестрельного и холодного оружия). А еще засада может быть пассивной или активной, как говорится «на живца» – когда противника активными действиями вынуждают угодить в подготовленную заранее ловушку. Как правило, в большинстве случаев результативность такой засады (при грамотной ее организации) самая высокая. Именно такая тактика ведения боевых действий частенько использовалась 334-ым ООСпН в Афганистане. Каждый раз роль «живца» выполняла или группа спецназа, совершившая «аварийную посадку на вертолете», или бронегруппа, а порой и какое-либо разведывательное подразделение «случайно» засветившееся перед противником. Об одной такой операции я и хочу рассказать.

В начале марта 1987 года командиром 15-й ОБрСпН полковником Юрием Старовым было утверждено решение командира 334-го отдельного отряда спецназа майора Григория Быкова «на ведение разведывательно-поисковых действий в районе исключительно Миндравур, Канда и Каргай (провинция Лагман)». Выражаясь более привычным языком – нам предстояло провести операцию по выявлению и уничтожению моджахедов в южной части Мехтерламской «зеленки» между кишлаками Миндравур и Канда. Замысел операции заключался в том, что разведотряд 334-го ООСпН в составе 1-й и 2-й рот, скрытно выдвинувшись ночью из базового лагеря на берегу водохранилища ГЭС Дарунта, что близ Джелалабада, блокировал указанный район «зеленки», заняв позиции, как в самой долине, так и на возвышенностях левого берега реки Лагман. С рассветом бронегруппа отряда в составе штатной бронетехники 1-й и 2-й рот (БМП-2 и БТР-70) с двумя приданными танками Т-62 танкового батальона 66-й отдельной мотострелковой бригады должна была начать движение по дороге в направлении Миндравур – Тиргари, тем самым, выгнав "духов" из "зеленки" на засаду разведчиков. Наши действия поддерживал и огневой взвод гаубиц Д-30 мотострелковой бригады. Заинтересованность командования 66-й ОМСБр в очистке Мехтерламской «зеленке» была прямая – в самом Мехтерламе (административный центр провинции Лагман) базировался мотострелковый батальон бригады, и «духи» порой доставляли им неудобства.
Пеший 16-и километровый марш в район выполнения боевой задачи занял почти всю ночь. После этого ночного «похода» мы еще долго шутили по поводу того, как хорошо, что Советский Союз не ввел войска в Никарагуа. В этой стране в это время тоже шла гражданская война, но в отличие от сухого резко-континетального климата на большей территории Афганистана, в Никарагуа климат был тропический. Субтропическим он был и в Джелалабадской долине с примыкающими к ней «зеленками» долин рек Лагман и Кунар. Все дело в том, что маршрут наш проходил по так называемой Чарбагской «зеленке». Заброшенная в ходе многолетней войны ирригационная система, заросшие бурьяном, камышом и кустарником нЕкогда возделываемые, а ныне заболоченные поля представляли, по сути, «никарагуанские джунгли», преодолевать которые приходилось местами по пояс в холодной воде, продираясь в темноте через камыши и кустарник. Более легкий путь по грунтовой дороге был чреват раскрытием противником нашего замысла, его засадой или подрывом на мине.

Диспозиция на утро 9 марта была такова: 2-я и 4-я группы 1-й роты находились на возвышенностях на левом берегу Лагмана, 1-я и 3-я группы во главе с заместителем командира роты лейтенантом Александром Мусиенко организовали засаду непосредственно в «зеленке» в развалинах глинобитного подворья на правом берегу, перекрывая вероятный отход мятежников к мосту через Лагман, который блокировали бойцы 2-й роты, тем самым, прикрывая тыл засады и обеспечивая последующий отход разведгрупп 1-й роты. Наша 4-я группа под командованием старшего лейтенанта Вадима Матюшина расположилась на высотке севернее заброшенного кишлака Каламамай, соорудив СПСы и оборудовав позицию для крупнокалиберного пулемета НСВС-12,7 "Утес". Расчет оказался верным, о чем и свидетельствуют дальнейшие события.

С рассветом «броня», выбрасывая сизые солярные выхлопы и повернув стволы в сторону «зеленки» начала движение по дороге. А через некоторое время «духи», спугнутые из теплых постелей, группами по нескольку человек стали выходить из зарослей с намерениями переправиться через реку вброд. Его место было установлено заранее с помощью афганца-осведомителя. Моджахеды, вооруженные легким стрелковым оружием, планировали добраться до гор и, достав из тайников тяжелое оружие, нанести удар по колонне, когда она будет возвращаться обратно. Такая тактика боевиками периодически применялась до этого в отношении подразделений афганской армии и мотострелков «мехтерламского» батальона, но ее раскусил Гриша Кунарский. Так уважительно называли командира отряда Григория Васильевича Быкова его подчиненные и сами моджахеды.

«Духи», подняв над головами оружие, стали переправляться на островок посередине реки. Вадим Матюшин лично занял место у крупнокалиберного пулемета, выжидая, когда противник окажется на галечном островке. Моджахеды шли кучно, не подозревая, что уже находятся на прицеле у разведчиков. Дождавшись, когда большая часть группы мятежников, вышедших на нас, начала переправу, мы открыли прицельный огонь. Для них это было полной неожиданностью. Не понимая, откуда ведется стрельба, они заметались по острову, не зная, что делать - то ли переходить на другой берег, то ли уйти назад в "зеленку". В конце концов, сообразив, что огонь ведется с противоположного берега, оставшиеся в живых, бросились в воду, выбрались на берег и скрылись в зарослях.

Матюшин принимает решение послать досмотровую группу для осмотра места боя, которую я и возглавил. Со мной вызвались идти Эдик Хачатрян и Козак. По рации остальные наши подразделения были предупреждены, что противник частью сил отошел, а для осмотра зоны поражения выслана ДГ. Спустившись с горки, мы по очереди, прикрывая друг друга, переправились через реку. Вода была очень холодная (все-таки март!) и местами доходила по грудь, поэтому оружие пришлось держать над головой, чтоб не намочить. Досмотрев убитых (пайса!), и собрав брошенное на острове оружие – несколько 7,62-мм АКМов китайского производства, я и Козак стали переправляться обратно, а Эдик Хачатрян остался прикрывать наш отход. Вот тут случился небольшой инцидент, который чуть не стоил кому из нас жизни. Уже находясь на середине реки, я увидел, как между нами взметнулся фонтанчик от выстрела. Видно снайпер из 2-й роты, не предупрежденный о нашей вылазке, решил что мы - "духи". Наверное, злую шутку сыграла и афганская накидка, которую я позаимствовал у одного из убитых, предполагая после переправы использовать ее для обогрева. Хорошо, что расстояние было очень большим, поэтому выстрел оказался не точным. Козак, выхватив из "лифчика" зеленую «ракетницу» (30-мм реактивный сигнальный патрон), выпустил ее в воздух, обозначив «Я свой». Благополучно переправившись обратно, мы присоединились к своим товарищам, чтобы порадовать их захваченными трофеями.

А те "духи", которым удалось уйти, решили пойти другим путем и прямехонько вышли на засаду, устроенную 3-ей группой. В «зеленке», в отличие от берегов реки, стоял утренний туман, и передовая группа моджахедов из 5-и человек подошла к засаде на 40-50 метров. Первым открыл огонь пулеметчик рядовой Игорь Бирюков, а затем замкомроты, предупреждавший в это время своих подчиненных о возможном подходе противника. Злую шутку с лейтенантом Мусиенко сыграл магазин с трофейными китайскими бронебойно-зажигательными патронами, что был присоединен к его 7,62-мм автомату АКМС – часть пуль цели не достигла, так как огонь велся через ветки густого кустарника и пули разрывались при ударе об них. Получил от Саши Мусиенко "калабаху" Вася Лытов за то, что вовремя не поддержал огнем. Но он тут же "исправился", увидев плывущего по арыку "духа", досматривая которого, сержант Сергей Двирнык лишний раз убедился в мощи "разрывной" пули. Итог огневого поражения противника из засады – один убитый и двое пленных. Двум моджахедам, причем один был ранен, удалось скрыться.

Один из пленных был серьезно ранен пулеметчиком в голову. Никаких предметов, указывающих на принадлежность задержанных к бандформированиям, обнаружено не было, но после того, как разведчики убедились в грамотном наложении вторым задержанным повязки своему товарищу, возникли сомнения в «мирности» 25-30 летних «дехкан», только их к протоколу задержания не приложишь. Но вскоре появилось и документальное подтверждение, что захваченные именно те, кто они есть на самом деле. Тщательно осмотрев место захвата пленных в сухом арыке, где они укрылись от огня, бойцы обнаружили свежую изрытую землю, а в ней... пластиковые карточки моджахедов с биографическими данными и номерами личного оружия.

Когда закончилась шумиха в "зеленке", разведчики 4-ой группы, сидя на горке и ожидая приказа о сборе разведотряда в условленном месте, заметили какого-то старика с ишаком, идущего в сторону Мехтерлама по дороге, вьющейся вдоль левого берега реки Лагман. Досмотрели, ничего интересного не обнаружили и перепуганного дехканина отпустили. Мающийся от безделья расчет "Утеса" решил погонять пастуха, пасшего коз или овец вдалеке на плоскогорье. Бедный афганец метался как заяц, убегая от разрывов крупнокалиберных пуль, пока не забился в какую-то щель. Через какое-то время по рации поступил приказ покинуть позиции и выходить на пункт сбора к мосту, где подошедшая «броня» уже ожидала нас для выдвижения обратно в лагерь. Возвращались довольными, без потерь и с результатами, но, не зная того, что всего через четыре дня, 13 марта, в кишлаке Алишанг, нам придется туго.
Двух «духов», что взяла в плен 3-я группа, по приезду в лагерь, за неимением специального помещения, посадили в металлический понтон на берегу водохранилища. Посадили и забыли, да если честно, не до них было после боевого выхода. А вспомнили на следующий день, когда за ними приехали сотрудники МГБ (ХАД) Афганистана. Но бедолаги от жары в замкнутом металлическом ящике уже отправились на встречу со своим Аллахом. А мы все дружно принялись писать объяснительные особисту, почему это случилось. После этого случая Вадим Матюшин, наш командир группы, сказал: «Пленных больше не брать. Меньше проблем».

Мехтерламских «душков» мы в этот проучили, и в последующем, вплоть до вывода советских войск из Афганистана, эта часть «зеленки» была относительно безопасна для движения армейских колонн. «А вдруг «шурави» опять где-то спрятались» – рассуждали, видимо, каждый раз битые моджахеды.

Заместитель командира 4 группы 1 роты старший сержант Лебеденко Владимир.

увеличить

0

6

Дахани-Кох: война не по правилам

В Боевых уставах под понятие «особые условия выполнения боевой задачи» попадают лес, горы, пустыня, ночь, населенные пункты и районы крайнего Севера. Можно подумать, что в «обычных» условиях боевые действия ведутся на специально расчищенных полигонах...

При ведении боевых действий в горах соблюдаются определенные правила, из которых № 1 гласит: «В горах, кто выше - тот сильнее». У спецназа свои правила. Самое главное из них это правило о том, что в каждом правиле есть исключения или - «Никаких правил».

Основным способом действий отечественного Спецназа в Афганистане по борьбе формированиями вооруженной оппозиции являлась засада. Успех ее проведения во многом определялся местом устройства засады. В горно-пустынной местности идеальных мест для проведения засады достаточно, но о них прекрасно осведомлен и противник. Моджахеды, контролирующие караванные маршруты и обеспечивающие безопасность проводки караванов, прекрасно знали местность в своем районе и вероятные места устройства засад советскими войсками.

Чем дольше длиться вооруженное противостояние, тем осторожней (опытнее) становятся члены иррегулярных вооруженных формирований, что объясняется, как по Дарвину, «естественным отбором в ходе которого выживают более приспособленные особи...». К 1987 году, а описанные ниже события привязаны к этому периоду «Афганской войны», боевики были уже не вчерашними дехканами, взявшими в руки «кремневые ружья», а обученными в учебных лагерях и имеющие многолетний практический опыт вооруженной борьбы бойцами. Районы активных действий спецназа на караванных маршрутах переброски бандгрупп, оружия и боеприпасов находились у противника под особым контролем и у разведчиков оставался один выход - организовывать засады там, где их противник менее всего прогнозирует.

Засада, сама по себе, предполагает определенную пассивность действий разведывательно-диверсионного подразделения. Противник передвигается где хочет - войска «сидят» в засадах где «удобно сидеть». Но, где удобно для засады, там «не удобно» для противника и он там просто так пойдет. А если устроить там, где по логике противника «сидеть не удобно» - в самом ущелье, сухом русле или внизу под горой? Главное при этом грамотно организовать засаду, а не «сидеть» в ней. Потому, что в засаде не «сидят», а ее организуют, в ней размещаются и ее проводят. И не обязательно располагаться выше противника, и не обязательно поражать его всем подразделением, и еще много чего не обязательного, исключающего шаблоны и штампы, но обеспечивающего успешное выполнение боевой задачи.

Таким путем и пошли мы - разведчики 334 ооСпН, организовывая засаду на южном участке Панджшерского ущелья в одном из примыкающих к нему сухих русел в октябре 1987 года. Мне, тогда заместителю командира 1 роты, мотавшему в Афгане уже третий год в ожидании замены, пришлось придумывать, как перехитрить «душков», а самому дождаться из Союза сменщика...
http://srdo.5bb.ru/uploads/0002/17/28/10869-1-f.jpg
Заместитель командира 1 роты
старший лейтенант
Александр Мусиенко.
Суруби, октябрь 1987 года.

Взвешивая "за" и "против"

Обсудив подробности предстоящих действий в офицерском коллективе роты, мы решили проводить засаду разведотрядом в составе двух групп. Прибыв засветло на сторожевую заставу у развалин кишлака Гогамунда на участке автодороги Кабул - Джелалабад мы организовали взаимодействие с командиром артиллерийского взвода 122-мм самоходных гаубиц 2С1 «Гвоздика» и с наступлением сумерек переправились вброд через горную реку. Река Кабул в этот период года, относительно мелководна, но, тем не менее, ледяная вода доставала до этих самых...

К полуночи мы благополучно вышли к намеченной точке, где осталась подгруппа обеспечения, а огневая подгруппа, после уточнения мной задачи на местности лейтенанту Игорю Матвейчуку, ушла непосредственно к месту устройства засады. Перед разведотрядом стояла задача на проведение засады с целью уничтожения группы или вьючного каравана моджахедов на участке горной тропы Дахани-Кох - Дальвазикалай. Покрытые чахлой выгоревшей травой сопки, по которым проходила караванная тропа, были абсолютно лысыми и скрытно расположиться на них мы не могли. Лишь вершина горы, на которой расположилась подгруппа обеспечения в количестве 16-18 человек, имела выходы скальной породы. Ее высота над уровнем моря составляла 1600 м, западнее нас в километре тянулся горный хребет высотой более 2000 м и отсутствие на нем позиции ДШК, никто не гарантировал.

Здесь и начинается та самая нестандартность. Во-первых: удаление огневой подгруппы от подгруппы обеспечения составило около 1 км. Для засады в горах это слишком много, но, находясь ближе, мы бы не смогли контролировать местность, соблюдая правило №1. Исходя из сказанного выше, подгруппа обеспечения имела несколько нестандартный для «афганской войны» комплект вооружения. Кроме штатного стрелкового оружия и расчета АГС-17 мы прихватили с собой противотанковый ракетный комплекс (ПТРК) 9К111 с тремя противотанковыми управляемыми ракетами (ПТУР) 9М111 «Фагот». Иметь столь «экзотическое» огневое средство заставило то обстоятельство, что базирующиеся в районе кишлаков Котагай, Дахани-Кох и Синджилай моджахеды имели на вооружении безоткатное орудие и несколько крупнокалиберных пулеметов ДШКМ (китайский 12,7-мм станковый пулемет тип «54»). Для подавления их и брался ПТРК, так как дальности стрельбы АГС-17 могло не хватить. В состав подгруппы обеспечения были включены 4 пулеметчика с ПКМ и два снайпера, что также способствовало увеличению дальности ее действительного огня. Таким образом, мы могли подавлять цели противника огнем стрелкового оружия на дальности чуть больше километра (ПКМ и СВД), поражать цели гранатометом АГС-17 на дальности до 1750 м и огнем ПТУР «Фагот» - до 2500 м.

Ставя задачу подгруппе обеспечения на оборудование огневых позиций, я не поленился обойти всех бойцов и предупредить каждого(!), что если какая-нибудь «редиска» высунет голову, то если ее не снесу я – снесут «духи», а командир (то есть я) не дождется замены. В подтверждение нагнетаемых мною страстей, кто-то из бойцов продемонстрировал подобранный на земле «хвостовик» (стабилизатор) от разорвавшейся ранее 82-мм мины. Затем, уже по дню, я заметил еще несколько «хвостовиков». С нашей сторожевой заставы они никак прилететь не могли – дальность стрельбы не позволяла. Вывод один: миномет «духовский» и горка пристреляна. Узнав такую новость, бойцы пригорюнились, но свои позиции замаскировали так, что с десяти метров не заметишь. Платой за маскировку была возможность находиться на них только в положении лежа, в том числе и отправляя малую нужду, а лежать нам предполагалось не менее 14-ти часов (с рассвета и до темноты).
http://srdo.5bb.ru/uploads/0002/17/28/10870-1-f.jpg
Группе Игоря Матвейчука (8 разведчиков, вооруженных автоматами и двумя пулеметами ПКМ) в этом смысле повезло чуть больше. В сухом русле, где он разместился со своей группой, имелись огромные вымытые из песка водой валуны и растущие островками кусты чия (травянистое растение высотой 1,5-3 метра, напоминающее тростник). Огневая подгруппа оборудовала позиции в нескольких десятках метров от тропы непосредственно в сухом русле, ширина которого составляла не более 40 метров. Разведчики Матвейчука могли нанести поражение только малочисленной пешей группе противника или небольшому каравану. Крупных бандформирований или караванов на этом участке не ожидалось, да и вряд ли «духи» рискнут передвигаться здесь днем. У нас была агентурная информация, что во второй половине дня моджахеды начнут выдвижение из Дахани-Кох в южном направлении. То есть, будут спускаться в русло с северного склона, хорошо просматриваемого моей подгруппой и подгруппой Матвейчука. Мы прекрасно понимали, что движение по тропе можно ожидать в любом направлении и перестраховались, установив две осколочные мины МОН-50 в управляемом по проводам варианте и один комплект неконтактного взрывного устройства НВУ-П «Охота» с пятью минами ОЗМ-72 на подступах к засаде.
В боевой порядок организовавшего засаду разведотряда была включена подгруппа огневой поддержки №2 (огневой взвод 122-мм самоходных гаубиц 2С1 «Гвоздика»), располагавшаяся на позициях сторожевой заставы у автодороги Кабул – Джелалабад в 7 км от засады. Готовность артиллерии к открытию огня по запланированной цели составляла 1,5-2 минуты, по внеплановой – 3-4 минуты.

Учитывая то, что ближайшие резервы противника располагались в 1,5 км северо-западнее места устройства засады в кишлаке Дахани-Кох, а на вооружении моджахедов состояли 82-мм миномет, безоткатное орудие и крупнокалиберные пулеметы, от разведчиков требовались не только скрытность при размещении в засаде, но и быстрота действий с началом боя. Расчетное время подхода крупных резервов противника (80-100 чел.) с глубины Панджшерского ущелья составляло не более 1,5-2 часа, поэтому мы спланировали беспрепятственно пропускать по тропе мирное население и одиночных моджахедов в первой половине дня. «Светится» раньше времени в наши планы не входило. В районе устройства засады «духи» имели разветвленную сеть наблюдательных постов и подготовленных позиций тяжелого вооружения (боеприпасы заложены в тайники и расчет менял огневой позицию по их израсходованию). В случае обнаружения нас «душки» постараются блокировать наши группы огнем стрелкового оружия, а затем нанести основное поражение огнем крупнокалиберных пулеметов, минометов и безоткатных орудий. Надеяться на эвакуацию отряда вертолетами, эффективную, а главное продолжительную по времени авиационную поддержку не приходилось. Система ПВО афганских бандформирований в Панджшере в случае завязки боя не позволяла применение вертолетов армейской авиации для поддержки разведотряда и его экстренной эвакуации, а штурмовики не могли прикрыть при необходимости наш отход к сторожевой заставе.

Мы предполагаем, а Аллах...

И все же, чего и как не планируй, всего не предусмотришь. Наблюдение за подступами к месту устройства засады осуществлялось подгруппой обеспечения (две третьих ее личного состава), вынужденно удаленной от огневой подгруппы. Появление около 13.00 в районе устройства засады двух боевиков подгруппой обеспечения осталось незамеченным. «Душки» шли по дну русла с севера и, дойдя до тропы, заметили на ней посторонние следы. Изучая их под пристальным вниманием разведчиков, они обнаружили плохо замаскированную мину МОН-50 и побежали в обратном от нее направлении. Лейтенант Матвейчук принял решение уничтожить их... подрывом этой самой мины, а не бесшумного оружия как мы оговорили. Прогремел взрыв. Одного из убегающих «срезало» осколками, а второго, раненого, разведчики уничтожили огнем из АКМС с ПБС. Услышав разрыв, я лишь заметил облако черного дыма и нескольких бегущих разведчиков огневой подгруппы (бросились к «духам», что бы подобрать оружие и замаскировать их).

- «Москва-3», я «Москва», доложи, что у тебя!?
- Два бородатых вышло! Уничтожил! - После короткой паузы, запыхаясь, сообщил мне Игорь.
- Спрячь их и ко мне бегом! ...Бегом говорю! - Поторопил я Матвейчука.

Группа Матвейчука после боестолкновения или обнаружения ее противником в дневное время, как я определил при организации взаимодействия, должна была отходить по руслу к развалинам подворья у подножия занятой мной высоты. Наспех замаскировав трупы боевиков в сухом русле, разведчики отошли к подножию высоты и укрылась в глиняном сарае.

Я вооружился биноклем. Все без исключения разведчики подгруппы обеспечения «рубили фишку», фиксируя любое движение. Потекли напряженные минуты ожидания. Если противник вычислил маневр группы Матвейчука, то следовало ждать минометного обстрела или попытки «духов» блокировать разведчиков в сарае. Я связался с артиллерией и попросил артиллеристов находиться в готовности к открытию огня, не уточняя цель.

Через 10-15 минут прозвучал первый доклад наблюдателя.
- Товарищ старший лейтенант! Два духа в русле, где засада была! - Тревожным громким шепотом сообщил мне наблюдатель из соседнего СПС.
- Принял, вижу.

К месту проведения засады по сухому руслу, крадучись, вышло два боевика в черных костюмах. В бинокль Б-12 хорошо было видно их зеленые китайские «лифчики» и удерживаемые за цевье автоматы. «Духи» вышли из-за поворота русла и остановившись за 80-100 от тропы, наблюдая за местностью и оглядываясь по сторонам. Вряд ли они подозревали о нашем присутствии, ведь услышанный ими одиночный взрыв можно было принять за «случайный» разрыв снаряда, минометной или инженерной мины. Я определил их координаты и вызвал огонь 122-мм гаубиц. Цель была накрыта первыми разрывами, так как тропа в русле была уже давно пристреляна и внести поправку на несколько десятков метров артиллеристам не составило труда. Осколки трех осколочно-фугасных снарядов, разорвавшихся практически одновременно, оставили «духов» лежать двумя темными пятнами на песке.

Спустя 20-30 минут в распадке между сопками, восточнее нас 2,5 км, наблюдатели заметили группу боевиков из 8 человек. На этот раз артиллеристы накрыли цель залпом после пристрелки с третьего снаряда. Скольких человек уничтожила артиллерия сказать трудно, так как «духи» скрылись в распадке, где их и достали девять снарядов.
Около 14.00 произошел подрыв одной мины ОЗМ-72 из комплекта НВУ-П «Охота», установленной 250 м севернее места проведения засады. Спустя около минуты, прогремели еще два взрыва, но мы наблюдали только поднявшийся из-за обратного ската высоты дым. Неконтактное взрывное устройство «Охота» имеет сейсмический датчик цели, который, улавливая колебания почвы от идущего человека, а электронный блок анализируя их, дает команду на подрыв одной из пяти осколочных мин. По всей видимости, боевики пытались занять заминированную разведчиками высоту. После первого подрыва последовали два других, когда «духи» попытались или вытащить своего подорвавшегося товарища, или обойти место подрыва стороной. Когда они третий раз наступили на грабли, «Охота» отбила у них охоту наступать на грабли еще раз...

Наши опасения насчет минометного обстрела со стороны «духов» не оправдались. Противник был в неведении, что произошло и происходит, но скорее всего, догадывался, что к ним пожаловали в гости «шурави». Вопрос – где мы и сколько нас, «духов» волновал не меньше, чем нас вопрос о том долго ли еще будет длиться игра в кошки-мышки?

Приблизительно еще через час (подтянулись резервы) противоположную от нас вершину заняли три моджахеда с 7,62-мм пулеметом РПД и автоматами АК (в бинокль с 12-кратным увеличением позволял видеть все «как в кино»). Пулеметный расчет передвигаясь на четвереньках занял высоту расположенную 900 м севернее от нас. В течение нескольких минут «духи» наблюдали за округой, а затем, желая спровоцировать огневой бой, пулеметчик стал обстреливать короткими очередями все подозрительные для него места, в том числе и нашу высоту. Несколько пуль прожужжало над нашими головами и шмякнулось в землю. Мы промолчали.

Я достал карту - какое совпадение, «духи» заняли высоту, обозначенную целью для артиллерии № 103! Выхожу в эфир.
- «Гроза», я «Москва», цель 103, три осколочных, залпом, огонь!
- Принял, цель 103, три осколочных. Наблюдай залп. - Бодро отозвался в эфире офицер-артиллерист, соскучившийся по живой работе.
Пока артиллеристы колдовали у орудий, «духи» стали осторожно в колонну по одному спускаться с горы в нашем направлении.
- «Гроза», я «Москва», отставить! «Гроза», цель 103 ближе 50, три осколочных, огонь! Побыстрей мужики! - Торопил я артиллеристов.
- Принял, цель 103 ближе 50, три осколочных. Наблюдай. - Артиллерист, в отличие от меня, был невозбудим.
У нас над головой, «чуть не сбивая» антенну радиостанции Р-159 один за другим прошелестело три снаряда.

«Духи» на мгновение остановились, но поздно. Двоих моджахедов разорвало на клочья первым снарядом. Разрывы и дым накрыли третьего. Когда подхваченную ветром пыль разрывов унесло в сторону, третий моджахед, видимо серьезно раненый, полз обратно на гору, ища защиту за ее обратным скатом.
- «Гроза», я «Москва», цель поражена. Давай еще, по 103-й цели, три осколочных.
- Принял, цель 103, три осколочных. Наблюдай.

Без комментариев...

Точечный огонь артиллерии окончательно убедил «духов», что они под проницательным взглядом шурави. Рисковать людьми и тяжелыми системами вооружения моджахеды не стали. Мы благополучно дождались темноты и организовали осмотр мест поражения противника. В русле мы уже никого и ничего не нашли, а в распадке между сопками обнаружили только остатки окровавленного обмундирования и бинты. На гору над кишлаком Дахани-Кох, где поразили артиллерией троих моджахедов, подниматься не стали - рискованно лезть в потревоженный улей...
К утру следующего дня мы были уже в базовом лагере отряда на плато возле ГЭС «Суруби». Я доложил исполняющему обязанности командира отряда майору Виктору Дмитруку о результатах засады, сообщив об уничтожении пяти боевиков. Комбат скептически-легкомысленно отнесся к моему рапорту, сказав, что в «результат идут два автомата, и соответственно два «духа». Спустя несколько дней, хоть и нехотя, он все же поправился, когда офицеры агентурной группы доложили ему об уничтожении нашей засадой восьми моджахедов и ранении семерых.

Выводы-итоги

Действия разведотряда от 1 роты 334 отдельного отряда спецназ при проведении засады у кишлака Дахани-Кох в октябре 1987 г. выходят за рамки «стандартной» засады. Обобщенно их можно назвать комплексными специальными действиями, так как кроме поражения противника из засады разведгруппой использовались огонь корректируемой разведчиками артиллерии и системы инженерного вооружения (НВУ-П «Охота», мины ОЗМ-72 и МОН-50).

Как показывает анализ ситуации, головной дозор моджахедов передвигался в светлое время суток не по тропе, а параллельно ей, используя складки местности. Дальнейшие действия моджахедов объясняются их желанием установить наше местонахождение, а также разыскать и эвакуировать тела погибших.
Основными нашими ошибками было то, что наблюдатели подгруппы обеспечения не обнаружили своевременно первых двух «духов» и не предупредили засаду. Здесь плохую шутку с нами сыграла уже «нестандартность» действий противника. Смазали план проведения засады и наследившие в сухом русле при установке мины разведчики и плохо замаскированная мина МОН-50. Позже мы стали маскировать мины МОН-50 и МОН-90 оборачивая их вымазанной в глиняной жиже тряпкой, которая после высыхания надежно маскировала установленную на грунте мину.

Заместитель командира 1 роты старший лейтенант Александр Мусиенко.

0

7

Записки сержанта

Не дело солдата определять, где ему защищать рубежи своей Родины.
Он обязан умереть ради нее там, где она ему укажет...
О наградах

Я рад, что поспособствовал тому, что мой товарищ получил награду. Дело было так. Частенько какой-либо взвод оставался без офицера-командира. Причины были разные: то в госпиталь попал по ранению или болезни, то в отпуск уехал, то один заменился, а сменщик еще не приехал. Да мало ли может быть причин на войне. И тогда вся ответственность ложилась на плечи замкомвзвода. В один из таких периодов заступал наш взвод в караул. Естественно из-за отсутствия офицера начкаром был назначен сержант, то есть я. Ночью на посту у офицерской бани слышим автоматные очереди. Радиостанции "Ромашки" были не у всех часовых, а только на самых ответственных направлениях, поэтому посылаю разводящего с двумя бойцами выяснить в чем дело. Оказывается часовой, юморной парень, решил пострелять.

То ли от скуки, то ли чего привиделось спросонья - история о том умалчивает. Ну, пострелял и пострелял, делов то. Утром, не успели мы позавтракать, наблюдатель у караулки докладывает, что в нашу сторону по мостику через канал движется группа в составе комбата, нашего командира роты и еще одного офицера. Всё - тушите свет, сливайте воду. Но делать нечего. Придаю помятой после бессонной ночи морде лица серьезное выражение, ремень потуже и во дворик караулки - встречать проверяющих. Заходят. Ротный Александр Кистень мне из-за комбатовской спины кулаком маячит. Я бодрым шагом навстречу, ладошку к козырьку кепи:

- Товарищ майор, за время несения караульной службы часовым Озеровым предотвращена попытка взлома и ограбления кафе в помещении офицерской бани! Начальник караула сержант Лебеденко.

Докладываю, а у самого крупнокалиберные мурашки по спине табунами, потому как комбат хоть и был мужик справедливый, но строгий и на расправу скорый.

- Часового ко мне!

Через пару секунд:

- Товарищ майор, рядовой Озеров по вашему приказанию прибыл!

Ну, думаю, сейчас огребем по самое не балуй. Но видно в то утро у Григория Васильевича Быкова было хорошее настроение - то ли еще никто не успел испортить, то ли от сообщения, что мы сохранили офицерскую "святыню", вообщем:

- Рядовой Озеров, за отличное несение караульной службы представляю вас к медали "За Боевые Заслуги"!

- Служу Советскому Союзу!

Не камень, гора с плеч свалилась и гулко шмякнулась в афганскую пыль. Примерно через полгода, разведчику в торжественной обстановке прилетевший из Джелалабада заместитель командира бригады вручал награду. Мы искренне радовались, что наш товарищ получил "За БЗ", хотя достоин был гораздо большего, потому как не раз доказал в бою и других критических ситуациях, что не трус, не рохля, не подонок. Но пусть хотя бы так. Ведь многие наградные листы находили свой приют в штабных урнах - чиновникам в высоких кабинетах было "виднее" какой боец заслуживает награды, а какой нет. Многие документы так вообще не доходили до штабов. Я был свидетелем того, как командир роты Дикарев порвал пять представлений, написанных моим взводным Вадимом Матюшиным. Порвал за какой-то залет. Обидно до сих пор, даже по прошествии стольких лет. Мы были не святые, бывало всякое, но не могу понять одного: если виноват - накажи дисциплинарно, но причем здесь награды. Так ребята и уехали на "дембель" ни с чем. И не они одни. Да я и сам вернулся домой с "голым пиджаком". Это уже потом в 89-м пришла "За Отвагу", а в 90-м нашел меня орден "Красной Звезды". Лично мое мнение, и думаю с ним согласятся многие, что все кто служил в 334 ооСпН достоин боевых наград. Ведь это они мотались в рейдах по Нангархарской долине и провинции Лагман, стояли в базовом районе возле ГЭС Дарунта под Джелалабадом, воевали в Черных горах, искали "душманов" под Суруби, били "моджахедов" в засадах под далеким городом Хостом, выносили на своих плечах раненых и убитых из Кареры, умирали от жажды в горах над Бабурским ущельем. Я не оставляю надежду, что когда-нибудь у Министерства Обороны или нашего Правительства проснется совесть и они исправят эту несправедливость.

Выбор

У меня была возможность не поехать в Афганистан - остаться в учебке в Ашхабаде, пристроиться писарем в штабе полка. Помню, как весной 1986 года, перед самым нашим выпуском приехали "покупатели" из Афгана. Как построили 1 роту за казармой 1 батальона на площадке для чистки оружия. И как "старлей" в выгоревшей почти добела "афганке" спросил: "Ну что, кто хочет служить в спецназе?". И мы, младшие сержанты, только что получившие звание и нашившие лычки на погоны сделали шаг вперед. Не все. Что нами тогда двигало, какая сила заставила принять это решение? Юношеский романтизм и уверенность в том, что с тобой ничего случиться или неотвратимость грядущего: все равно всех отправят, так уж лучше в спецназ? А потом в канцелярии роты этот же "старлей", просматривая личные дела бойцов, вычеркивал из списка - у кого высшее образование, у кого только один из родителей, кто женат, у кого есть ребенок (были и такие) и много еще всяких "у кого". Нам тогда это было не понятно. Уже позже, на Кабульской пересылке, когда мы шли на посадку на "борт" до Джелалабада, и нам вслед долетела кем-то брошенная фраза: "Смертники пошли", стало что-то проясняться. Хотя в пехоте или других войсках гибло ребят не меньше, чем в спецназе. Я подходил по всем параметрам, но мою фамилию из списка вычеркнул замполит роты. Молодой офицер, совсем недавно из училища (к великому сожалению и огромному своему стыду не помню сейчас его фамилию) он сказал: "А ты, Лебеденко, останешься в Ашхабаде". И ведь остался бы, если бы не случай. Дневальный на "тумбочке" принял звонок из штаба с распоряжением срочно доставить документы отобранных в спецназ для оформления отправки. Спешащий куда-то ротный, на ходу бросил мне связку ключей: "В канцелярии на столе возьмешь пачку военных билетов и отнесешь в штаб". Вот тогда-то в эту пачку "случайно" затесалась и моя красная книжица. Я понимал, что совершаю, чуть ли ни воинское преступление. Но двум смертям не бывать, а одной не миновать, дальше Афгана все равно не пошлют. Нахватал я тогда "колобах", и от ротного, и от замполита. Но было уже поздно, канцелярская машина завертелась, секретная часть оформила все бумаги, и назад пути не было. Я сделал свой выбор и ни сколько об этом не пожалел, ни тогда, ни после.

Оконная "замазка"

Летом 1986 года командованием 334 ооСпН было принято решение переселяться из палаток в более капитальное жилье. Первой строительство казармы начала наша 1 рота. В перерывах между боевыми выходами с окрестностей Асадабада возили камни, месили глину, клали стены. В нежилых кишлаках собирали все, что могло пригодиться в строительстве - двери, рамы, балки и т.д. Однажды встала проблема - чем замазать оконные стекла во избежание потерь тепла сквозь щели в зимний период, так как не было ни оконной замазки, ни даже обычного пластилина. Но русские "Кулибины" найдут выход даже из безвыходной ситуации. Разобрали противопехотные мины МОН-50, выбросили поражающие элементы (металлические шарики), размяли пластид и им, как замазкой, заделали все щели. Пластид исправно нес службу вплоть до вывода нашей части в мае 1988 года.

Бражка

Продававшийся в военторговском магазинчике бренди "Солнечный берег", был не по карману солдатскому и даже сержантскому жалованью. Приказ комбата о запрете продажи спиртного военнослужащим тоже никто не отменял, хотя при желании его можно было проигнорировать, договорившись с продавщицей военторга. А так иногда хотелось после боевого выхода снять стресс и накопившуюся усталость не затяжкой "чарза", а по русскому обычаю - хорошей дозой спиртного. Да и дни рождения с праздниками отмечать одним напитком "Si-Si" было как-то не то. Вот и выручала временами наша родная бражка. Все шло в дело: лимонная кислота, сок и витаминки-драже из горных сухпаев, сахар, который выдавался некурящим, сгущенка. Дрожжами можно было всегда разжиться у хлебопеков. А для ускорения процесса изготовления приспособились армейский 12-литровый термос с заложенными ингредиентами ставить под "ребристый" - на горячий движок БМПэшки.

Конечно, теоретически брагу всегда можно было довести до конечного продукта - самогона. Но, во-первых, терпения не хватало, а во-вторых, где было его гнать. Хотя дело за перегонным аппаратом бы не встало - "кулибины" мигом бы соорудили из подручных материалов. Умельцы одним надфилем и наждачкой такие уголки на береты на "дембель" мастрячили, уж куда там Фаберже. Сам из бритвенной машинки "Спутник" (с механическим заводом, как у будильника) изготовил станок для нанесения татуировок. Саня Пикурин с его помощью ну просто шедевры творил на наших телах. Пользовалась вся рота, а бывало, что и из других гонцы прибегали с просьбой одолжить на время. Уходя на "дембель", передал ее ребятам, остававшимся служить дальше.

Но вернемся к героине нашего повествования. Как-то на выезде в Суруби осенью 1987 года, уже почти перед нашим увольнением в запас, Саня Гринчук, вычитав в какой-то книжке (где он ее только откопал), выдал мне информацию, что раньше на Руси, дабы сократить время брожения, раскаляли на огне лом и опускали его в брагу. Решили испробовать. На костре раскалили докрасна какую-то железяку и опустили в термос. Уж не знаю, какие там запустились химические реакции, но сработало - время приготовления напитка сократилось примерно на сутки. Вот только первую, так сказать пробно-экспериментальную, продукцию продегустировать не удалось. Будучи дежурным по лагерю и ожидая к ночи возвращения роты с задания, я уже представлял, как ребята из группы обрадуются возможности накатить с устатку после двухдневного выхода. С наступлением сумерек достал из под "ребристого" бачок и открутил крышку. Ядреный бражный дух поплыл по окрестностям. Это был не просто запах бражки, это был аромат далекой Родины. Вот он-то меня и подвел. Спускающийся с пригорка замкомроты Александр Мусиенко не учуять его просто не мог.

- Лебеденко, быстро вылить содержимое термоса!

- Товарищ лейтенант...

- Я сказал вылить!

Скрепя сердце, я выполнил команду офицера.

Спустя двадцать лет, при встрече с Александром мы вспомнили этот эпизод.

-Володя, ты не представляешь, каких усилий мне это стоило. Сердце кровью обливалось, видя, как драгоценная жидкость впитывается в глинистую афганскую землю. Прости, но по-другому я тогда поступить не мог.

Но если проблема с сокращением времени, за которое смесь из воды, сахара и дрожжей должна была превратиться в алкогольный напиток, была решена, чему, кстати, немало способствовала и температура окружающей афганской среды, то вот вопрос: "Куда затырить бачок с драгоценной жидкостью?" - постоянно требовал новых решений и выдумок. Чего только не делали: закапывали в горячий песок, прятали в технике в автопарке, просто тупо ставили в уголок под кроватью в казарме. Но офицеры со временем узнавали все наши места заначек и благополучно ликвидировали.

Как-то раз, заложив в пару термосов нужные ингредиенты и туго закрутив винты на крышках, дали молодым бойцам задание спрятать наше сокровище где-нибудь на солнышке, но так, чтобы не было видно. Примерно через полчаса доклад: "Товарищ сержант, ваше приказание выполнено!". Выполнено и выполнено, ну и хорошо. Даже в голову не пришло поинтересоваться - а куда выполнено. Через пару дней, возвращаясь из штаба батальона, случайно бросаю взгляд на нашу казарму. Твою дивизию! Два армейских 12-литровых красавца-термоса греют свои бока на крыше нашей казармы - бойцы команду исполнили дословно: и на солнышке, и не видно. Но это если находиться возле расположения роты. Не учли только одного, что штаб располагался на пригорке и весь лагерь был как на ладони. До сих пор удивляюсь, что никто из офицеров, не один раз проходя за день этим маршрутом, не увидел творение наших рук. Видать недаром говорят - хочешь спрятать понадежнее, положи на самое видное место.

Заместитель командира 4 группы 1 роты старший сержант Лебеденко Владимир.

0

8

Кишлак "Алишанг"

Памяти лейтенанта Алексея Степанчука и рядового Ивана Кащенко.

В ночь с 12 на 13 марта 1987 года разведотряд 334 отдельного отряда специального назначения, совершив 12-ти километровый пеший марш из базового лагеря у Дарунтской ГЭС и переправившись вброд через горную реку Алишанг, вышел к окраине одноименного с рекой кишлака.

Всю ночь шел проливной дождь, закончившийся только перед рассветом, и нам удалось незаметно подойти к самому кишлаку. Разведывательный отряд в составе 1 и 2 роты блокировал кишлак, в котором по данным афганской контрразведки (ХАД) располагалось бандформирование вооруженной оппозиции численностью около 30-40 человек, исламский комитет (штаб) и склад боеприпасов. Больше всего наше командование интересовал склад с 107-мм реактивными снарядами, которые по имеющимся сведениям были доставлены в Алишанг грузовиками накануне, и предназначались для обстрела Мехтарлама - административного центра провинции Лагман.
http://srdo.5bb.ru/uploads/0002/17/28/10873-5-f.jpg
Разведчики-минеры установили на путях вероятного отхода противника два комплекта неконтактного взрывного устройства НВУ-П "Охота", а это ни много ни мало 10 осколочных заградительных мин ОЗМ-72. С рассветом "духи", чьи наблюдательные посты находились по периметру кишлака, заподозрив неладное, выслали двух дозорных. Заместитель командира 1 роты лейтенант Александр Мусиенко (на время операции - командир отряда в составе двух разведгрупп) пропустил их мимо себя и сообщил командиру 3 группы, которая располагалась на левом фланге 1 роты. Вражеских дозор разведчики уничтожили по-тихому из 7,62-мм автомата АКМС, оснащенного прибором бесшумной и беспламенной стрельбы ПБС-1. Но моджахеды, следившие за действиями своих соплеменников, открыли беспорядочную стрельбу.

Начался бой. Бойцы нашей 4 группы (мокрые и продрогшие после переправы через реку и проливного дождя) вместе с командиром старшим лейтенантом Матюшиным Вадимом расположились в каком-то полуразрушенном сарае. Когда же начало светать, мы увидели, что находимся буквально в нескольких метрах от большого строения со знаменем на крыше. Это был какой-то штаб моджахедов. Мы поняли, что если же в ближайшее время не уберемся из сарая, в котором мы находились, то нам "кирдык". Увидев, где "сидит" 4 группа, Мусиенко по рации дал приказ Матюшину срочно отходить к нему. Тот еще спорил - "Хорошо сидим...", но замкомроты его "убедил". Забегая вперед, скажу - решение оказалось верным и спасло нам жизни, так как с началом боя нашу сараюшку разнесло в щепки. Она была в створе улицы и, скорее всего, попала под прямой огонь "духовской" безоткатки. И тогда под прикрытием огня другой разведгруппы, мы, где перебежками, где по-пластунски, отошли без потерь в более безопасное место - судя по всему подворье какого-то влиятельного афганца: большой дом, высокая (метра 4) ограда - дувал, скот во дворе. Кстати, он сам и его семья находились здесь же. Здесь же были лейтенант Мусиенко и замполит роты старший лейтенант Семенов Игорь с бойцами, которые и прикрывали наш отход.
http://srdo.5bb.ru/uploads/0002/17/28/10873-1-f.jpg
А бой тем временем набирал обороты. Попытка моджахедов прорваться из кишлака к броду через реку закончилась подрывом их на "Охоте". Несколько тел так и остались лежать на поле озимой пшеницы, остальные же, пятясь, отползли назад. Оставаться в заблокированном кишлаке в планы "духов" не входило. Они прекрасно знали, что все закончиться штурмом и захватом населенного пункта. Моджахеды вызвали помощь для разблокирования кишлака. Во время огневого боя с нашей стороны противник не мог установить, где и какими силами мы располагаем. Каждый раз, пытаясь прорваться из блокированного Алишанга, "духи" натыкались на прицельный огнь разведгрупп, а затем и артиллерии. В итоге блокированные моджахеды стали надеяться только на помощь извне, и она подошла. Мы блокировали западную окраину кишлака, тем самым отрезая противнику путь отхода воль левого берега реки вглубь ущелья, и соответственно подхода с него резервов. Разведчики, находящиеся в одном из жилых дворов на окраине кишлака, вовремя заметили выдвигающуюся группу деблокирования численностью около 40 человек. Пешую колону "духов" накрыли "Градом" за 800-1000 м от кишлака. Мы вели огонь с крыши дома, прячась за дувал, который служил одной стеной строения, возвышаясь над крышей примерно на метр. Матюшин с двумя бойцами предпринял попытку выдвинуться к соседнему подворью с задачей провести его осмотр и разместить в нем наблюдательный пост своей группы, с целью расширения сектора наблюдения и рубежа блокирования кишлака с юго-запада. Но в проеме дувала нос к носу столкнулись с тремя "духами". Вадим, дав по ним очередь из АКС-74, спешно отошел с ребятами обратно. Через небольшой промежуток времени при повторной вылазке на это же место, мы обнаружили только кровь на земле и брошенную шапку-пуштунку. Видно уцелевшие унесли раненых или убитых. Все это время находившиеся в доме наши товарищи огнем прикрывали нас и блокировали подход "духов" к кишлаку. В общем итоге, огнем стрелкового оружия и РПГ-16, а так же наведенной и корректируемой поддерживающей артиллерией (2 реактивные системы залпового огня БМ-21 "Град" и огневой взвод 122-мм буксируемых гаубиц Д-30) мы уничтожили около 15-20 боевиков. Разблокировать Алишанг противнику не удалось. Примерно через час, в район боя с запада подтянулось уже более сотни боевиков. Досталось всем: и духам, и разведчикам, и "броне". Бронегруппа, вызванная в район боя, была сформирована из БМПэшек нашей 1 роты и бронетехники мотострелкового батальона 66 ОМСБр, базирующегося в Мехтарламе (4 км восточнее Алишанга). Огневую позицию безоткатного орудия, открывшего огонь по танку Т-62 сводной бронегруппы отряда и мотострелкового батальона, мы обнаружили в распадке между двух вершин. Ее накрыли огнем 82-мм автоматического миномета "Василек". Примерно через 1,5-2 часа боя командир 334 ооСпН майор Григорий Быков принял решение на штурм кишлака с целью захвата склада с боеприпасами силами разведгруппы лейтенанта Алексея Степанчука и двумя РГ 2 роты. Остальные разведывательные подразделения и "броня" сдерживали подошедшие резервы противника.

Все это время мы продолжали прикрывать западное направление. Несмотря на заградительный огонь артиллерии, и наш огонь, "духи" подошли к Алишангу из вне на 40-60 метров. На таком расстоянии стрельба гаубиц представлял опасность для самих разведчиков и была заменена на огонь прямой наводкой танка Т-62, который разведчики "уберегли" от огня безоткатки. Огневая позиция танка находилась на горном плато 500-600 м от позиций спецназовцев, и каждый осколочный снаряд танкисты клали с филигранной точностью в 30-50 м от разведчиков. Танкисты, корректируемые спецназом, продолжали ювелирно долбить духов из танковой пушки, когда поступила команда на захват Алишанга. Степанчук со своей группой стал продвигаться к зданию исламского комитета и складу с боеприпасами. Пройдя несколько десятков метров, Алексей оказался напротив пролома в глинобитной стене в створе огня моджахедов. И тут в него попало три пули. Он, запросил разрешение на отход и вызвал "броню" для поддержки. Тяжело раненный, он, продолжал руководить действиями группы, находясь на узкой улочке под обстрелом противника. Ему на помощь пополз боец-сибиряк из Новосибирска снайпер Иван Кащенко. Но "духи" видимо держали раненого командира под прицелом, и как только Иван подполз к нему, прозвучал одиночный выстрел.
http://srdo.5bb.ru/uploads/0002/17/28/10873-2-f.jpg
К группе Степанчука прорвалась БМП-2 мотострелков во главе с начальником штаба батальона. В момент загрузки раненного Алексея и погибшего Кащенко, духи подбили ее из РПГ-7. Гранатометчик выскочил из-за угла и с расстояния 30-40 метров положил гранату в перегородку между кормовыми люками. Контуженый экипаж и врач отряда спецназ старший лейтенант Валерий Шкуратов покинули заглохшую машину. Осколками разорвавшейся гранаты ранило еще семерых бойцов. Куча раненых на узкой улочке и застопорившая движение БМП могли стать легкой добычей противника.

Ситуацию спас разведчик 1 роты рядовой Капелюшный. Под огнем противника он занял место механика-водителя и завел двигатель воздухом, так как кумулятивной струей противотанковой гранаты разбило аккумуляторы машины. На смену пехотной БМП подошла БМПшка, возглавляемая замполитом 1 роты старшим лейтенантом Игорем Семеновым, и стала равнять дувалы огнем 30-мм автоматической пушки. Отход группы комбат приказал прикрывать огнем прямой наводкой БМ-21 "Град". Причем с присущим Грише "Кунарскому" сарказмом он приказал приданым артиллеристам сделать с Алишанга "маленькое Сонгми" - так и прозвучало в радиоэфире, с одной лишь разницей, что мирное население из афганского кишлака было выведено еще в начале боя. "Мирняку" объявили из агитационной установки, место сбора, куда и последовали женщины с детьми и старики.
http://srdo.5bb.ru/uploads/0002/17/28/10873-3-f.jpg
К чести афганцев, они не прятались за бабскими юбками и не прикрывались детьми, как новоиспеченные "моджахеды Кавказа". Настоящие воины, они дали возможность своим семьям выйти из кишлака, и приняли бой.

Тем временем боевики, прибывшие для деблокирования Алишанга, предприняли очередную попытку пробить брешь в боевых порядках спецназа, когда отряд уже практически начал отход. Тащить у себя на плечах "духов" спецназовцы не планировали, и дело дошло до ручных осколочных гранат. Их у разведчиков оказалось больше. Отходили ползком и на четвереньках по полю с молодой кукурузой, минируя пути отхода. Что стало с хозяином дома, в котором была наша позиция, и его семьей, при нашем отходе, наверное, лучше умолчать. Алексей Степанчук умер от ран, когда его доставили к бронегруппе и медики оказали ему первую врачебную помощь. До последнего момента своей жизни он находился в сознании, не подавая всем своим видом смертельного ранения. Смерть наступила внезапно.
http://srdo.5bb.ru/uploads/0002/17/28/10873-4-f.jpg
Тяжелое ранение в этом бою получил Эдик Хачатрян. Не обращая серьезного внимания на боль в левой груди разведчик "подумал, что это от контузии", но когда товарищи заметили кровь, а позже и входное отверстие от пули, застрявшей в нескольких миллиметрах от сердца, диагноз "контузия" не подтвердился. В горячке боя из-за выброса адреналина у человека притупляется порог чувствительности, но организм не обманешь. Медикам чудом удалось спасти ему жизнь. Механик-водитель БМП из 4 группы 1 роты, он на эту операцию пошел в качестве разведчика, хотя ему через пару месяцев уже надо было на "дембель". За эту операцию он был представлен к ордену "Красной Звезды", не знаю, только вот получил или нет. Долгое время находился в госпитале в Союзе - мы от него письма потом получали. Позже, на разборе операции, одной из причин не совсем удачного для нас хода боя, стали недостоверные разведданные, полученные от афганцев. По их данным в кишлаке Алишанг должно было находиться не более 40 мятежников, на самом же деле оказалось более трехсот.

На гранитных плитах Мемориала "Доблесть и память подразделений специального назначения России" есть и имена погибших в этом бою.

Заместитель командира 4 группы 1 роты старший сержант Лебеденко Владимир.

0

9

Вылазка в «Кареру»

Много сказано и написано про укрепрайон «Карера». Многих боевых друзей потеряли мы, наведываясь туда, в гости к «духам».

А по прошествии стольких лет, хочется восстановить в памяти и на бумаге боевые операции, в которых довелось принять участие. Ведь некоторые эпизоды забылись, а некоторые до сих пор с тобой, как будь-то, это было только вчера. И, наверное, уже будут с нами до конца, и никуда от этого не деться, как бы мы порой не старались. В связи с этим вспоминается небольшая вылазка в печально известный укрепрайон. Осенью 1986 года командованием было принято решение немножко потревожить «осиное гнездо». Точную дату сейчас не вспомнить, знаю только, что это было  после нашего с Саней Пикуриным возвращения из Джелалабадского госпиталя после ранения. Нас тогда еще взводный не хотел брать на боевой выход, так как предстоял длительный пеший марш, но мы его все-таки уломали.

Разведотряду 334 ооСпН в составе 1 роты (командир старший лейтенант А.Кистень) была поставлена следующая задача: ночью переправиться через р.Кунар по Наубадскому мосту, совершить марш мимо кишлаков Саркани-Сангар-Дунай, подняться в горы, занять скрытные позиции с видом на укрепрайон и с рассветом начать корректировку огня батареи 122-мм гаубиц Д-30, которые должны были отработать по «Карере». Приказ был себя не обнаруживать и в огневой контакт с моджахедами без необходимости не вступать. Чтобы скрыть выход разведотряда из лагеря от любопытных глаз, был предпринят отвлекающий маневр. Дело в том, что разведроты 334 ооСпН в это время строили себе казармы, и с окрестностей Асадабада возили на машинах камни и глину для кладки стен. Это и было решено использовать для того, чтобы «духовские» осведомители ничего не пронюхали. Ближе к вечеру разведчики скрытно загрузились в крытые «Уралы» и колонна направилась в сторону кишлака Наубад. Прибыв на место, несколько бойцов начали имитировать сбор и погрузку камня. С наступлением темноты разведгруппы покинули машины, и колонна ушла назад в лагерь. Перейдя через р.Кунар по Наубадскому мосту, мы вышли на дорогу, ведущую мимо кишлаков Саркани-Сангар-Дунай. Мимо спящих кишлаков прошли тихо и незаметно так, что даже ни одна собака не залаяла. Поднявшись в горы, командиром было принято решение сделать привал в нежилом кишлаке. Разведотряд расположился в одном из строений, которое саперы предварительно проверили на наличие растяжек и других «сюрпризов». Выставили боевое охранение, и бойцам даже удалось пару часиков подремать. Ближе к утру, проделав остаток пути, вышли к намеченной цели. Заняв позиции, используя в качестве маскировки камни, плащ-палатки и ветки кустарника, стали ждать рассвета. Пасмурная погода, начавшийся небольшой дождь и туман, окутавший горы с восходом солнца были в этот раз нашими союзниками. Когда туман немножко рассеялся, «Карера» предстала пред нами во всей красоте, которую вскоре нарушил шелест летящих снарядов. Это была уже другая красота – вздымающихся взрывов, рушащихся скал, летящих осколков камней. Чтобы случайно не обнаружить себя, основной состав разведотряда находился на склоне невидимом со стороны укрепрайона. Лишь небольшая группа – командир, связист и еще несколько бойцов расположились так, чтобы была возможность видеть происходящее и корректировать огонь артиллерии. Обработка позиций «духов» продолжалась почти весь день с небольшими перерывами. Моджахеды, конечно же, понимали, что не просто так «работают» гаубицы, что кто-то ведет корректировку, но им было не до этого. С наступлением темноты разведотряд покинул свои позиции и отправился в обратный путь, который на удивление преодолели легко и быстро. Может это в какой-то степени и послужило поводом к разговорам, что 1 рота не ходила в «Кареру», а отсиживалась в каком-нибудь кишлаке. Масла в огонь добавило еще и то, что перед выходом на задание командир роты поручил Замяткину Виталию вести фотосъемку укрепрайона во время обстрела, но по возвращению в лагерь, при проявке фотопленка оказалась испорченной. Так что, мы не смогли представить документального подтверждения выполнения поставленной задачи. При подходе к Наубадскому мосту мы обозначили себя ракетами, чтобы поджидавшая там «броня» знала, что идут свои. А артиллеристы, дабы облегчить нам дорогу, «повесили» несколько осветительных снарядов.
По прошествии стольких лет, что-то конечно позабылось, поэтому если кто может добавить замечания, поправки или дополнения, буду только признателен. Ведь это наша история, и только все вместе – кто в этом участвовал, кто это пережил – мы сможем по крупицам ее восстановить.

Заместитель командира 4 группы 1 роты старший сержант Лебеденко Владимир.

0

10

Бой на склоне горы Насавасар

Я видел этот бой – раз наяву и тысячу во сне.
Кто говорит, что на войне не страшно,
Тот ничего не знает о войне. 
Война в Афганистане, о которой, в свое время, много говорили, постепенно отходит на второй, а порой и на третий план. Ее, как  и положено, заслоняют более актуальные события. И даже ветераны, в чью память она врезалась, так что не сотрешь ничем, все реже о ней вспоминают. Но бывают в жизни моменты, которые заставляют ожить события, давно минувшие, с прежней яркостью. Это встречи. Встречи с боевыми друзьями. Так было и со мной. Встретившись в феврале этого года в Москве с ветеранами 334 отдельного отряда специального назначения, которых не видел более двадцати лет, я вдруг вспомнил о войне. Вспомнил, хотя ни на минуту не забывал о ней, с тех пор как вернулся оттуда. Вспомнил, как о наиболее ярком эпизоде моей жизни. Вспомнил с прежней остротой то, что перешло в разряд светлой памяти.…

За всю историю пребывания частей спецназа в Афганистане, к сожалению, не все операции отрядов и групп были успешными и результативными. Были и боль потерь, и горечь поражений. На то были разные причины. Но несмотря на это, большинство солдат, сержантов, и офицеров проявляли мужество и героизм. В связи с этим всплывает в памяти бой на склоне горы Насавасар 5 августа 1986 года.
В любой воинской части 1 рота, как правило, первая во всем – и на войне, и в солдатских буднях. Поэтому, когда командованием батальона было принято решение избавляться от палаток и устраиваться более капитально, то первой строительство казармы начала именно наша рота. Мы месили глину, клали камни, тянули лямку караульной службы, ходили в наряды, когда 2 и 3 роты  вовсю шерстили «духов» в районе Асмара. Нам, молодым, прибывшим в апреле, не терпелось в бой, показать бородатым кузькину мать. Старослужащие, уже нюхнувшие пороху, говорили, что, мол, пользуйтесь передышкой, еще навоюетесь. Это сейчас, по прошествии многих лет, умудренный жизненным опытом, я понимаю, что в нас тогда кипел юношеский романтизм, розовые сопли до колен еще висели и нормально шагать мешали. Добавило масла в огонь и празднование 2 августа дня ВДВ – торжественные слова комбата на утреннем построении, ощущение причастности к элитным войскам, воодушевление от осознания того, что ты в спецназе. Поэтому когда поступило известие, что 1 рота, вечером 4-го августа, уходит на задание, радости нашей не было предела, хотя предполагался обычный боевой выход по поисково-засадным действиям без каких-либо специфических задач, чтоб поднатаскать молодежь. День прошел в подготовке. Проверили «песочки» и снаряжение, старшина роты старший прапорщик Зенин выдал сухпай,  получили оружие и БК. В ружпарке, в ящике с боеприпасами рука инстинктивно потянулась к магазинам от РПК. Подумалось: «Они хоть и тяжелее, зато патронов больше». Еще один боекомплект положил в десантный рюкзак. Рассовал по кармашкам гранаты. Ощущение тяжести смертоносного металла, добавило какой-то уверенности. В этой своей ненасытности к боеприпасам я ничем не отличался от других новичков. Собираясь в бой, они мыслят верно: чем больше прихватил патронов, тем выше вероятность вернуться живым. Хотя в Афганской войне, без передовой и тыла, действовали свои законы, и можно было запросто погибнуть, не выходя за территорию части, от разрыва РСа или пущенной с гор душманской пули. С наступлением сумерек начинаем выдвижение. Встаем вдоль канала. Поступает команда: «Зарядить оружие!». Передергиваем затворы, досылая патрон в патронник. Кто-то по привычке нажимает на спусковой крючок и тут же получает «колабаху» от взводного. «Броня», урча моторами, уже поджидает нас на площадке у КПП. Садимся. Поехали. Колонна двинулась в сторону Джелалабада. У Наубадского моста разведчики спешилась, а БМП продолжили движение, чтобы не светить группу. Хотя особого смысла в этом не было – с поста «зеленых», охранявших мост, информация о том, что «шурави» отправились на задание, могла запросто уйти к моджахедам. По всей видимости, так оно и случилось, что показали трагические события следующего дня. Бойцы, теперь уже в пешем порядке, как обычно цепочкой, друг за другом, след в след, тронулись в путь. Перешли по мосту через Кунар, обошли справа, у подножия, гору Газгар (отметка 1394), миновали мандэх – сухое русло – и начали подъем на Насавасар (отметка 2387). Сначала пришлось идти по террасам – крохотным участкам плодородной земли, с неимоверным трудом отвоеванными у гор афганскими дехканами. Кому приходилось ходить по террасам, знает, какое это изнуряющее и утомительное занятие – преодолеешь одну подпорную стенку, сложенную из камней, пройдешь несколько метров, а впереди уже следующая. И чем круче склон, тем выше препятствие. Иной раз даже самостоятельно нельзя было взобраться, приходилось подсаживать впередиидущего, а он уже потом помогал подняться остальным. Хорошо еще если участки были засеяны пшеницей или ячменем – шли по сухому, ну а если попадались рисовые чеки, то топали по колено в чавкающей грязи. Когда террасы закончились, идти стало немного полегче. Справа внизу оставался кишлак Ганджгал. А над нами иссиня-черное чужое небо было усыпано миллионами низких нерусских звезд. Первое чувство восторга при виде этой чарующей красоты слишком быстро сменялось отвращением, а подчас и ненавистью. Иногда это звездное великолепие перечеркивалось крест-накрест далекими строчками трассирующих очередей. Это пехота на постах, одурев от темноты и тишины, от которых больно ломило в висках, а душу заполняла болезненная сосущая пустота, вколачивала в ненавистные звезды очередь за очередью, разгоняя дергающимся в руках пулеметом отчаянную тоску по далекому русскому снегу и потаенный свой страх перед неведомым завтра на войне. Когда над горной грядой стала светлеть закраина неба, предвещая скорый рассвет, обнаружили на склоне небольшой нежилой кишлачок. Да и кишлачком-то его было трудно назвать – так несколько строений, огороженных каменным дувалом. Командир принял решение остановиться на дневку в нем – скоро утро, и надо было где-то залечь, днем в горах шибко-то не погуляешь. Позиция, правда,  была не совсем удачная – склон уходил дальше вверх, а в горах кто выше, тот и сильнее. Но другого выбора не было. Четвертая группа расположилась в каком-то сарае, без окон, с одним дверным проемом. Третья – рядом за стенкой, на улице. Первая и вторая – где-то поблизости. Достали сухпаи, перекусили, чем бог послал, и стали ждать, что день грядущий нам приготовит. А уж он нам приготовил – через пару часов слышим по рации: «Москва! Я – Москва-3! Выше по склону наблюдаю движение «духов»!». Сейчас сложно сказать, случайно ли моджахеды нас обнаружили, или, действуя по наводке, следили, где мы остановимся на день, потому как знали, что спецназ воюет в основном ночью. И началось…. Противник попытался применить свою излюбленную тактику: одна группа занимает выгодную позицию и прижимает огнем к земле, а вторая – по ложбинкам подбирается поближе и забрасывает гранатами. В этот раз у них не получилось. Тогда мятежники, заняв более выгодную позицию выше по склону, тупо принялись обстреливать нас из гранатометов и стрелкового оружия. Нелетная в этот день погода не дала возможности «вертушкам» прилететь нам на подмогу. Да и маленькое расстояние между противоборствующими сторонами все равно не позволило бы им отработать НУРСами по «душманам», как пить дать зацепили бы своих. Ротный попробовал вызвать поддержку артиллерии: «Сталинград! Я – Москва! Один дымовой по квадрату ……….!». Но первый же выстрел показал, что если гаубицы начнут работать боевыми – мало не покажется никому, ни нашим ни вашим. Так что приходилось рассчитывать только на свои силы. Больше всего не повезло 3 группе. Каменный дувал надежно защищал их от выстрелов, в то же время, давая возможность вести ответный огонь. Но вот от осколков гранат, которыми «духи» из РПГ долбили в стенку нашей сараюшки, укрыться было негде. Досталось всем, кому в меньшей степени, кому в большей. И не  было возможности сменить позицию – открытое пространство усиленно простреливалось. Тяжелейшее ранение получил командир группы старший лейтенант Виктор Курнос. «Душманская» пуля, попав ему в голову, снесла пол черепа. Это был его один из первых боевых выходов – он только недавно прибыл из Союза по замене. Не повезло. Нашу группу от выстрелов защищали толстые глинобитные стены, хотя позиция была очень неудобная в плане ведения ответной стрельбы – один единственный дверной проем выходил в сторону от линии огня. Тогда, сержант Саня Сарапкин и рядовой Коля Выдриг, единственные в группе на полгода старше нас по призыву и имеющие уже кое-какой боевой опыт, применили следующую тактику. Выждав удобный момент, один перебегал через простреливаемый двор (метров 10-15), залегал за дувалом и открывал стрельбу. Через какое-то время, пока «духи» не успели пристреляться, возвращался обратно, отдышаться и поменять магазин. И так по очереди. Нас молодых, не пускали. Мы же принялись пробивать отверстие в стене, чтобы вытащить через него к нам 3 группу. Долбили ножами и шомполами от АКСов. Старались изо всех сил, не обращая внимания на сбитые в кровь руки  и содранные ногти, так как понимали, что там за стенкой ребятам приходиться не сладко. Но, несмотря на все наши усилия, работа продвигалась медленно – глина, слежавшаяся и прожаренная афганским солнцем за много лет, была как камень. И все-таки мы это сделали. Кто-то из офицеров в радиопереговорах с ротным сказал, что нужно уходить. Ответ был: «Днем нельзя. Начнем отходить в светлое время – положим половину ребят. Нужно продержаться до ночи!». Мы продержались. Уходили по темноте, неся на плащ-палатках раненых. Своих мы не оставляли: ни живых, ни раненых, ни мертвых. Закон спецназа был прост: сколько нас ушло, столько должно и вернуться, а там уже разберемся – кто живой, кто раненый, а кто мертвый. Другого закона у нас не было. Когда начали спуск по склону, старший лейтенант Виктор Курнос был без сознания, но еще жив. Хотя мы и понимали, что такое ранение не совместимо с жизнью, но все-таки по своей молодости, а может по наивности, надеялись на чудо. Чудо не произошло. «Вертушки», прибывшие утром из Джелалабада, забрали раненых и завернутое в брезент тело взводного 3 группы. Уже возвращаясь в лагерь, сидя на горячей броне, вдыхая солярный выхлоп и пытаясь не слететь с несущейся по ухабам БМП, я думал, может это сон, может это все не наяву, сейчас открою глаза и ничего этого нет, а если что, так просто проснусь – и дома. Я надеюсь, что Виктор Курнос и другие  тоже просто проснулись в другом, прекрасном мире. И "духи" проснулись, может с нашими вместе, а может отдельно, не важно. Нам с ними и в этом мире, в принципе, нечего было делить.

Заместитель командира 4 группы 1 роты старший сержант Лебеденко Владимир.

0

11

Бабурское ущелье: Операция «Ловля на живца»

В прошлое давно пути закрыты,
И на что нам прошлое теперь?
Что там? – окровавленные плиты,
Или замурованная дверь,
Или эхо, что еще не может
Замолчать, хотя я так прошу.
С этим эхом приключилось то же,
Что и с тем, что в сердце я ношу.
Летом 1986 года командование 334 ооСпН спланировало операцию в Бабурском ущелье. Ущелье это выходило сухим руслом в долину р.Кунар по дороге на Джелалабад и находилось под контролем душманов.

Так как сил и возможностей для полной зачистки ущелья у батальона не было, решено было немного проучить засевших там ребят. Комбат наш, Быков Григорий Васильевич, большой шутник и выдумщик всяких сюрпризов для моджахедов назвал эту операцию «Ловля на живца». Смысл ее заключался в следующем: ночью разведотряд в составе двух боевых рот – первой и третьей, а это примерно около сотни бойцов, – скрытно выдвигался к кишлаку (где по разведданным ХАДа располагался исламский комитет) и занимал оборону на ближайшей высоте. Утром на эту гору «вертушки» на виду у «духов» высаживают небольшую разведгруппу. Противник, видя малочисленность «шурави», естественно, отправляется на их уничтожение и… получает по полной программе. Забегая немного вперед, скажу – расчет оправдался полностью. За день до выхода рота начала подготовку к операции, а нас, нескольких человек из 4 группы, на «вертушке» отправили в Джелалабад – это мы на следующее утро должны были с установкой ПТУРС десантироваться на горку. Переночевав в расположении штаба 15 обрСпН, мы рано утром загрузились в «вертушки» и отправились к месту высадки. Ми-8, подлетев к назначенному месту, зависли буквально на пару минут, мы как горох высыпались из кабины, и они тут же ушли обратно, отстреливая тепловые ракеты. На вершине уже находился комбат с группой управления. Основной состав разведотряда, поджидая «духов», занимал позиции ниже по склону. Чтобы это осуществить, ребятам пришлось приложить немало усилий. Вечером предыдущего дня, уже в сумерках погрузившись на «броню», они направились в сторону Бабура. Напротив ущелья колонна немного замедлила движение, разведчики на ходу покинули машины и скрылись в зарослях кустарника, а техника проследовала дальше, чтобы сбить с толку «духовских» осведомителей и не дать им возможности раскрыть наш замысел. Разведчики начали движение по сухому руслу ущелья, прижимаясь к обрывистым берегам, с камня на камень, след в след, чтобы избежать попадания на мину. Путь был очень трудным – сложный рельеф местности, камни, осыпи, крутые подъемы, нехватка воды.

К тому же неимоверная жара, не спадавшая даже ночью. Все это было видно по осунувшимся лицам бойцов, потрескавшимся от жары губам, мокрым от пота «песочкам», но как бы трудно не пришлось, приказ был выполнен и к утру роты заняли свои позиции. Высадившись из «вертушек», расчет ПТУРС сразу же занялся установкой и приведением комплекса в боевую готовность. А в кишлаках, внизу и на противоположном склоне, началось движение. «Духи» небольшими группами по нескольку человек стали стягиваться для начала атаки. С высоты мы прекрасно видели их выдвижение со всех концов ущелья. Через небольшой промежуток времени завязался бой. Моджахеды, надеясь на легкую добычу, кинулись вверх по склону. Даже на вершине были слышны крики: «Аллах акбар!». Но их встретил плотный огонь разведчиков. На склоне за ущельем находился дом с развевающимся над крышей зеленым флагом – по всей видимости, там располагался штаб исламского комитета. Комбат дает приказ: «Разнести его к чертовой матери!». Оператор ПТУРС Выдриг Николай первый снаряд положил рядом с дувалом, зато второй вошел точно в окно. Вдогонку пустили еще и третий, но он, сорвавшись с управляющих проводов (видно стукнули хорошо при выгрузке), упал где-то внизу в ущелье. Кроме «духов» приходилось еще сражаться с жарой, воды оставались крохи, да и то не у всех. Хоть немного спасала листва деревьев. «Духам» в этот день досталось хорошо. Среди нас потерь не было. Получил ранение разведчик нашей роты Капелюжный. Душманская пуля навылет пробила ему ногу выше колена, когда он перебегал от одного укрытия к другому. К вечеру над вершиной опять появились «восьмерки». Забрав раненых и замкомбрига, прилетевшего утром вместе с нами посмотреть на эту заварушку, они ушли на Джелалабад. Мы же, миссию свою посчитав выполненной, отправились в обратный путь. Уходили разными маршрутами. Первая рота и комбат с группой управления пошли по хребту, а третья рота низом через ущелье. Второй путь оказался короче, к тому же на дне ущелья они нашли воду и к рассвету уже вышли к «броне», поджидавшей их на дороге на берегу Кунара. Нам же пришлось топать всю ночь и еще полдня под палящими лучами солнца и без всякой воды. Жажда притупляла ощущение реальности и опасности. Каждая клеточка сильного, но обезволенного жаждой тела просила влаги. Пальцы инстинктивно тянулись к пластмассовой фляге, поднося горлышко к сухим, запекшимся губам, надеясь, что потечет хотя бы малая живительная струйка. Но чуда не происходило – у всех фляги были совершенно пусты. Впервые пришла мысль, что проще умереть, чем терпеть эти муки. А далеко внизу, в ярких лучах полуденного жаркого солнца, маняще серебрились воды Кунара. Миллионы, даже миллиарды литровых фляжек протекали мимо, но мы прекрасно понимали, что до реки еще нужно дойти. Ребята из бронегруппы, механики и наводчики, завидя нас спускающимися с хребта и уже зная ситуацию по радиопереговорам, бежали вверх по склону нам на встречу, неся воду во фляжках и резиновых рюкзаках. Когда спустились с хребта, один боец пробежал мимо «брони», стоявшей на дороге, плашмя упал в арык и начал жадно пить мутную воду. Двое механиков, схватив его за руки, потащили в тень от БМП. А он вырывался, не хотел уходить от бегущей воды. Только когда к губам прислонили фляжку и по подбородку, груди потекла оживляющая жидкость, затих, пил и никак не мог насытиться ею. Тому, кто не пережил этого, не испытал на себе, трудно все это даже представить. До сих пор не могу понять, как мы смогли тогда все это вынести, преодолеть этот путь и откуда у нас брались силы.

Заместитель командира 4 группы 1 роты старший сержант Лебеденко Владимир.

0

12

Ранение

Война ранит ВСЕХ, кто в ней участвует.
Странная штука человеческая память. Прожитые дни, словно песчинки сквозь сито, просеиваются через наше сознание. Обыденные и серые быстро забываются, бесследно исчезая в закоулках мозга, ничего не затрагивая в душе. В то время как яркие моменты жизни "застревают" в этом сите, и мы всегда помним этот день, как бы порой ни хотелось его забыть. Одна такая "песчинка" до сих пор сидит в моей голове - 17 июня 1986 года...

Тяжело дыша от стремительного броска, мы стояли, прислонившись к глинобитной стене по обе стороны проема в дувале. Я - справа, Саня Пикурин - слева. Пот бежал по спине ручьем, сердце бухало в висках словно молот. Адреналин неимоверными дозами выбрасывался в кровь организмом, натянутым как струна и ожидающим команды "Вперед!". Но... Ребристое тело гранаты, перелетев через стенку, глухо шмякнулось в пыль в паре метров от нас.
- Саня, граната!!!

Судьба-злодейка неумолимо начала свой отсчет отпущенного нам с СанькОм времени. А было его всего-то секунды четыре - пока горит замедлитель в запале. А точнее уже три, если учесть время полета гранаты.
Тик-так: взгляд влево - Саня, что есть сил, рванул за угол дувала.
Тик-так: взгляд вправо - в эту сторону бежать некуда, везде глинобитные стены.
Тик-так: заскочил в проем дувала, а там, на земле, лежит, поджидая свою жертву, другая граната, готовая в любой миг разродиться сотней смертоносных осколков.
Тик-так: выскочил из проема и, пригнувшись, ожидая в любой момент взрыва, что есть мОчи вслед за Пикуриным.

До армии приходилось читать воспоминания фронтовиков, когда в каких-то критических ситуациях время вокруг человека, не понятно по каким причинам и под воздействием чего, как бы замедляется, и ты за доли секунды совершаешь то, на что в реальности ушли бы минуты, наблюдая за происходящим, как в кино замедленного действия. Никогда бы не подумал, что самому, на собственной шкуре, придется испытать подобное. Уже много позже, анализируя этот случай, вновь и вновь прокручивая в памяти случившееся, раз за разом убеждался - ну не мог я за три секунды проделать все это.

Взрыв прогремел, когда мы уже заворачивали за угол дувала. В первые секунды ничего не почувствовал. Лишь позднее, сидя, прислонившись спиной к стене, и наблюдая, как подоспевшие ребята, режут на мне "песочку", накладывают повязки, начала проступать боль. В спину угодил всего один осколок. Спасибо родному РД - защитил, как смог. А вот ногам досталось по полной программе. Нашпиговало их металлом, как хорошая хозяйка гуся яблоками. Получил свою порцию и дружок мой Саня, правда, в меньшей степени. Подошла БМПэшка, и нас загрузили в десантные отсеки. Ротный санинструктор Паша Сулейманов, заглянув в кормовой люк, поинтересовался, как мое состояние и нужен ли мне укол промедола. Я отказался, но спустя какое-то время, когда стала отходить горячка событий и боль накатила нестерпимой волной, все-таки попросил его сделать мне инъекцию обезболивающего. Достав из аптечки лекарство, сняв колпачок и чуть сдавив тюбик пальцами, чтобы выпустить воздух, он прямо через одежду сделал мне укол в плечо. Через минуту стало полегче. Спустя несколько дней его самого привезут в госпиталь в Джелалабад, где мы будем лежать. На боевом выходе в горах, шагнув в СПС, мина оторвет ему ногу чуть ниже колена. Вот они превратности войны: сегодня ты кого-то вытаскиваешь раненого, перевязываешь, колешь промедол, а завтра - уже тебе, разорвав зубами прорезиненную оболочку ИПП, накладывают бинты. И это в лучшем случае, а в худшем - полетишь ты домой к мамке с папкой "грузом 200". И закончится для тебя эта война. Навсегда.

БМП "летела" по грунтовой дороге, чтобы побыстрее доставить нас в Асадабад, в расположение отряда. Но как, ни гнал механик-водитель, попасть в этот день в госпиталь, нам было не суждено. "Вертушки", несмотря на ясную погоду, почему-то не прилетели. А наша местная санчасть - комнатка в саманной избушке - была не предназначена для проведения операций. Медик отряда Валера Шкуратов, проведя осмотр и вколов противостолбнячную сыворотку, сказал, что повязки наложены правильно, и больше ничего он сделать не может - остается только терпеть и ждать эвакуации в госпиталь. Нас положили в тенечке под деревьями за санчастью на берегу канала. Ребята из группы принесли поесть, а вечером перенесли в роту. Только на следующий день, уже ближе к обеду, мы услышали долгожданный стрекот винтов.

Вертолетчики, приземлившись в Джелалабаде на площадке госпиталя 66 ОМСБр, передали своих пассажиров уже ожидавшим санитарам с носилками, быстро доставившим нас в приемное отделение. Для осмотра нужно было снять повязки. Но бинты, почти за двое суток, прошедших с момента нашего ранения, намертво присохли к рваным осколочным ранам. Молоденькая медсестричка, совсем еще девчонка, чтобы хоть как-то облегчить наши страдания, принялась отмачивать их фурацилином. Подошедший врач, накричав на нее: "Что ты с ними возишься?!", рывками начал сдирать грязные от крови и пота бинты. Из закушенных губ выступила кровь. Но кричать было стыдно, нельзя перед женщиной показывать свою слабость, тем более спецназовцу. Когда закончилась эта экзекуция, и санитары повезли нас на каталках в рентген-кабинет, можно было вволю постонать, и даже тихонько произнести крепкое словцо. Как ни странно, это помогало.

А потом была операция. Без наркоза. Медсестра, ассистировавшая хирургу, закрепив в зажиме половинку обычного лезвия, сбрила волосы вокруг ран и обильно смазала эти места йодом. Врач, обколов мышцы новокаином, начал колдовать надо мной. Пока он обработал первые две-три раны, лекарство стало отходить, и я попытался сказать ему об этом. На что он бросив: "Терпи, солдат!", как ни в чем, ни бывало, продолжал свое дело. Лежа на кушетке, стиснув зубы от боли, я наблюдал, как медик режет мое тело. Он иссекал рваные края ран, копался в них какими-то инструментами, время от времени бросая вынутые осколки в стоящий у меня на груди эмалированный лоток. Зашивать меня в этот день не стали, лишь вставили в раны резиновые жгутики и наложили асептические повязки. Напоследок, сделав укол, хирург сказал:
- Что смог, я тебе вытащил. Все доставать - так ноги расковыряю, мало не покажется. Если жив останешься, потом в Союзе удалишь.
"Успокоенный" его словами, то ли от укола, то ли от перенесенной за эти двое суток боли, я стал "проваливаться" в какую-то яму.

Очнулся уже в реанимационной палате, не помня, как меня снимали со стола, как везли из операционной, как укладывали на кровать. Над головой тихо жужжал кондиционер. Создаваемая им прохлада, навевала спокойствие и умиротворение. Казалось, что ничего и не было. Но стоило только пошевелиться, и боль вернула меня в реальность. Нестерпимо хотелось повернуться на бок, но это было невозможно. Теперь несколько дней придется лежать только на спине. Через какое-то время зашел медик, померил температуру и сделал пиницилиновую пробу на аллергию. На следующее утро медсестра принесла костыли, поставила укол с антибиотиком и отправила на перевязку. Кое-как докандылял до перевязочной. Благо, что она находилась в этом же модуле, рядом с палатой. Врач снял повязки и осмотрел мои раны. По всей видимости, остался доволен, что нет нагноения:
- Ну, что, батенька, если так дело пойдет, то скоро вытащим жгуты и будем зашивать.
Так оно и получилось - через пару дней резинки убрали, наложили швы, а меня перевели в общую палату. Место в реанимации нужно было освобождать для вновь поступающих раненых. Война собирала свой урожай.

В первые сутки нахождения в госпитале организму от перенесенных испытаний было не до отправлений естественных надобностей. Но уже на следующий день плоть восстала и потребовала своего, а, проще говоря, сводить ее в туалет. Наличие костылей причисляло меня к разряду "ходячих" больных, поэтому "утка" не полагалась. У ребят узнал, что заведение типа "сортир", в виду отсутствия канализации в модуле, находится примерно в сотне метров от хирургического отделения. Делать нечего, пришлось топать, потому как естество поджимало и уже начинало булькать в ушах.

Шкандыбая на костылях под палящим афганским солнцем, обливаясь пОтом, с забинтованными ногами и с повязкой на спине, эта сотня метров показалась мне не одним километром. Проковыляв мимо инфекционного модуля, огороженного колючей проволокой и с часовым на воротах, наконец увидел вожделенный объект. Это было обычное дощатое сооружение над ямой, выкопанной в каменистой земле. Добравшись до него я понял, что начинается "вторая часть Марлизонского балета". Теперь нужно было умудрится на негнущихся ногах и с осколком в спине как-то приспособиться на "очко" - дырку в полу. Скрепя зубами от боли, проклиная вся и всех (начиная от строителей этого туалета и заканчивая Апрельской революцией), раскорячившись, как та корова в бомболюке, я кое-как примостился над отверстием. Это сейчас, по прошествии многих лет, вспоминаешь свои приключения в госпитале с улыбкой, а тогда, право слово, было не до смеха.

Примерно через неделю нас с Саней перевели из общей палаты в палатку для выздоравливающих, стоящую рядом с модулем. Организмы были молодые, здоровые, поэтому все заживало, как на собаках. Хотя все лечение заключалось в ежедневных перевязках, смазывании ран зеленкой и уколах антибиотиков утром и вечером. Через несколько дней, на очередном осмотре, врач снял швы, а еще через неделю нас выписали совсем. Переночевали в находящемся неподалеку управлении 15-й отдельной бригады СпН, к которой относился наш 334 ооСпН, а утром с одним из офицеров улетели в Асадабад.

Спустя год, летом 1987 года, один из осколков на левом бедре начал выходить наружу. По всей видимости, от постоянных нагрузок мышцы выдавили его под кожу. Мы в это время находились на выезде и стояли в базовом лагере на берегу водохранилища Дарунтской ГЭС, что неподалеку от Джелалабада - шерстили "духов" в Мехтерламской "зеленке". Отпросился у своего взводного Вадима Матюшина и на попутном БТРе добрался до уже знакомого госпиталя. Объяснил ситуацию, мол, так и так. Врач, не долго думая, обработал бугорок на ноге йодом и без всякой анестезии рассек кожу скальпелем. Захватил зажимом кусочек металла и вытащил его наружу. Зашив рану и наложив повязку, сказал:
- Через недельку подойдешь к своему медику, пусть снимет швы. Свободен.
Спустя пару часов на том же самом БТРе я возвращался в лагерь.

Несмотря на все злоключения и приключения, связанные с госпиталем за время службы в Афгане, я благодарен военным медикам, за то, что они спасали наши жизни, порой рискуя своими. А жесткое, порой даже жестокое отношение к раненым, скорей всего обуславливалось спецификой нашей службы и происходящими событиями. Шла война, слишком много было раненых и убитых. И если близко к сердцу воспринимать боль каждого, сочувствовать ему, сострадать, наверное, можно было сойти с ума.

P.S. Выписка из военного билета: "В связи с множественными слепыми осколочными ранениями левого бедра, верхней трети правого бедра, поясницы полученными в период службы в войсковой части п/п 83506, находился непрерывно на излечении в медроте войсковой части п/п 93992 (г.Джелалабад, ДРА) с 18 июня по 30 июня 1987 года".

Заместитель командира 4 группы 1 роты старший сержант Лебеденко Владимир.

0

13

Мы возвращались с войны

Вернулись мы, хотя остались там.
Уж двадцать лет как дома, и не дома.
И снятся нам Кунар и Митерлам,
Кто воевал, тому это знакомо.
Афган – это память, от которой никуда не деться. Она всегда с нами и нам не подвластна. Когда хочет, тогда и высвечивает немые картинки прошлого, навязчивые, как сон: хочешь, не хочешь – смотри...

Осень 1987 года. Позади полтора года службы в Афгане. Чего только не было за это время! Постоянные боевые выходы, «духовские» обстрелы, тяготы и лишения армейской жизни, которые предписывалось Уставом нам стойко и мужественно переносить, кровь, пот, грязь и боль. Боль от потери друзей, что оставили свои молодые жизни за идеалы никому не понятной Апрельской революции, за безумные идеи Кремлёвских стратегов, забросивших нас в эту дикую страну. Кому нужна эта война? Кто и как объяснит матерям, за что погибли их сыновья? Эти полтора года не только закалили, ожесточили, сделали непримиримыми к любой несправедливости и фальши, но и научили любить и ценить жизнь по-настоящему. А еще были за это время красота афганских гор и долин, близкое ночное небо с переливом самоцветов звёзд, новые друзья, гордость за успешные операции и радость за своих товарищей, что все-таки выжили в этой «мясорубке».

Наконец, 29 сентября – долгожданный приказ о демобилизации. За номером 261, подписанный министром обороны СССР генералом армии Д.Язовым.
http://srdo.5bb.ru/uploads/0002/17/28/10879-1-f.jpg
В каптёрке у Маляренко на полках уже ровными рядами стояли пластиковые индийские дипломаты, складные сумки «Монтана», висели ушитые парадки и начёсанные шинели. Уезжая почти на месяц в Суруби, на наш крайний боевой выход, который нам напоследок обеспечило командование, так сказать, в виде «дембельского аккорда», мы мечтали только об одном – чтобы все эти вещи дождались возвращения своих хозяев. Ведь именно там, в Чёрных Горах, в апреле 86-го погибли ребята, которым оставалось до дома всего пару недель.
http://srdo.5bb.ru/uploads/0002/17/28/10879-2-f.jpg
Отправки «дембелей» начались в начале ноября. Естественно, каждый хотел попасть в первые партии, чтобы уже ноябрьские праздники отмечать дома. Днём из штаба прибегал посыльный со списком и зачитывал фамилии тех, кому суждено было улететь сегодня. Счастливчики начинали собирать вещи. Кто ещё не успел – записывали адреса сослуживцев в блокноты или на парашютиках от осветительных ракетниц, мысленно подгоняя время, иногда замирали, прислушиваясь, не слышен ли знакомый рокот винтов «вертушек» - только бы прилетели, только бы не подвели, родимые. Но больше всего не повезло механикам-водителям БМП, им «светило» увольняться самыми последними – нужно было дождаться замену, передать технику и только потом домой.

Седьмого числа отправки не было. Так как во время советских праздников, чтобы сделать нам «подарок», моджахеды всегда активизировали свои действия, и поэтому, чтобы лишний раз не подвергать военнослужащих опасности, действовал приказ о запрещении полетов и движении колонн в эти дни. Свою фамилию в списке убывающих я увидел только 9 ноября. Но всё, что ни делается – всё к лучшему. Во-первых, мы пятеро друзей – я, Саня Пикурин, Олег Озеров, Серёга Косачев и Андрюха Савченко – попали в одну отправку. А во-вторых, как потом оказалось, те ребята, что улетели перед 7 ноября и так радовались, что скоро будут дома, застряли в Кабуле. И все праздники провели на пересылке, ожидая, когда дадут добро на полеты. Нет, уж лучше в своей казарме, ставшей почти родной за это время, чем в холодной палатке кабульской пересылки.

До вечера, когда прилетят «вертушки» нужно было уладить кое-какие формальности с документами. Пошёл в штаб. Сначала у «секретчика» (начальника секретной части) поставил свою подпись под документом о не разглашении сведений, потом у писаря получил военный билет и, наконец, у начфина документы на получение в Союзе проездных документов и денежной компенсации за полтора года службы в Афгане. Вот тут выяснился один любопытный факт – оказывается, за мной всё еще числится «песочка» и что с меня удерживается её стоимость в стольки-то кратном размере, а в денежном выражении равная 75 рублям. Та самая «песочка», рваная и окровавленная, которую резали на мне ребята, чтобы снять. Та самая, которую старшина роты старший прапорщик Зенин должен был списать, но почему-то не сделал этого. Да Бог с ними с этими деньгами, тем более что с учётом компенсации за ранение все равно оставалось где-то рублей триста, и я готов был отдать их все, только бы побыстрее домой.

И вот – построение на плацу, осмотр формы одежды, замечания, которые необходимо устранить до отлета, если не хочешь уехать в последнюю очередь, затем торжественная речь, слова благодарности и пожелания счастливого возвращения домой. А когда из динамиков раздался марш "Прощание славянки", это была самая наилучшая и желанная музыка для нас. Потом крепкие объятья и рукопожатия с теми, кто еще оставался служить, и вот мы уже на БТРах минуем КПП, мост через канал и выезжаем в город. Справа проплывают дуканы Асадабадского базара, закрытые по случаю уже позднего времени. Ни души вокруг, только одинокий пёс, трусивший, опустив голову, нам на встречу, словно очнувшись от спячки и увидев своего кровного врага, со свирепым лаем бросился нам наперерез. В этой стране даже бродячие собаки считают нас врагами!

На металлическом покрытии вертолётной площадки – «вертодроме», как мы её называли – пара Ми-8, опустив лопасти винтов, ожидала своих пассажиров. А для нас еще одно построение. В этот раз для досмотра сумок и дипломатов. Согласно приказа разрешалось иметь вещи, только на сумму, не превышающую твоё денежное довольствие за время службы в Афганистане. Всё остальное изымалось. Хотя, что могло быть у солдата? Платок с люрексом для матери, раскладной бритвенный станок для отца, набор косметики для сестренки или девушки, ну и кое-что для себя, любимого – плавки, презервативы, сигареты «More», джинсы, батник, электронные часы с мелодиями и калькулятором, а кому повезло, то ещё кроссовки или спортивный костюм «Puma». Наконец разрешили посадку. Залезли, немного потолкались, надевая парашюты и рассаживаясь по лавкам вдоль бортов. Борттехник, помогавший разобраться с подвесной системой Д-5-го, всё матерился: «Десантники, твою мать! Не знаете, как парашют одевается». Откуда бы мы знали? Ведь с ним приходилось сталкиваться тем, кто был из Чирчикской учебки, а многие из нас начинали службу в Ашхабаде, Теджене, Печорах и других частях, не имеющих ни какого отношения ни к «десантуре», ни к спецназу.
http://srdo.5bb.ru/uploads/0002/17/28/10879-3-f.jpg
Пилоты запустили двигатели. Винты, постепенно набирая обороты, молотили над головой воздух, нарезая его ломтями. Большим стрекочущим жуком, разбрасывающим огоньки АСОшки – тепловые ловушки, помогающие уйти от "духовских" ракет – трудяга Ми-8, мягко оторвавшись от ребристого настила, по спирали стал набирать высоту. Тот, кто бывал в Афганистане, перемещался с места на место по горам и пустыням на своих двоих, либо по воздуху, испытывает к вертолетам особое чувство. Тут и нежность, и благодарность, и некая сердечная теплота, вызывающая тревожный стук в сердце, и лёгкое жжение в висках: вертолёты в Афгане – самые незащищённые существа, особенно в горах. Да, именно существа. Живые. Каждый со своим дыханием, своей кровью, со своими лёгкими и уязвимым сердцем. Ведь вся защита «восьмёрки» – только люди: командир, второй пилот (штурман-оператор) и борттехник. Удастся им вовремя увернуться от огненной струи «Стингера» или разящей трассы ДШК, сманеврировать – значит, винтокрылая машина и десант будут целы, не удастся – погибнут все.
Салон «вертушки» вибрировал от размеренной работы двигателей. Гул внутри стоял такой, что рядом сидящего можно было услышать и понять, только если он будет орать дурнИной и помогать себе жестами. Впрочем, разговаривать никому не хотелось. Все прильнули к иллюминаторам. Там внизу оставался наш остров. Оставалась часть нашей души вместе с друганами, которые продолжали служить. Там остались друзья, которые никогда не смогут вернуться домой. Там остались полтора года незабываемой службы, дружбы, удач, побед и поражений, кровь, пот, слёзы и нервы. Всё! Моя война закончилась! Она уже за спиной. Прощай оружие! Пусть удача не отвернётся от тех, кто остаётся, кому до «дембеля» ещё далеко, кому ещё шагать и пылить по этой, горем и кровью пропитанной земле. Мы радовались, что остались живы, что летим домой. Но уже где-то там, в самых закоулках подсознания, так глубоко, что я даже пока ещё сам не понимал этого, начинала зарождаться мысль. Больше никогда в жизни я не увижу этих гор, долин и нашего гарнизона, лиц боевых товарищей и не ударит, не опалит ноздри запах афганской пыли, больше никогда не увижу я этих, ставших по-своему почти родными, краёв, связавших мою память крепкой стропой воспоминаний. Афган будет возвращаться только во снах – извечной нехваткой патронов и так нужного мгновения для спасительного выстрела...
http://srdo.5bb.ru/uploads/0002/17/28/10879-4-f.jpg
Набрав безопасную высоту, «восьмёрки» взяли курс на Джелалабад. Уши привычно заложило, все начали усиленно «продуваться», зажимая нос и смешно надувая щёки. Хоть лететь было и не долго, чуть меньше часа, все с нетерпением ждали посадки. Дело даже не в том, что не терпелось поскорее в Союз, домой. Это – само собой разумеется. Летели-то мы без оружия. Не дай Бог, что случится – можно и с парашютом выпрыгнуть, а вот оказаться на земле, на «духовской» территории, с голыми руками не хотелось ни кому. Через какое-то время, по уменьшающемуся давлению на барабанные перепонки, мы поняли, что «вертушки» начали снижение. Вскоре два транспортных вертолета зашли на посадку и, сотрясая землю, благополучно приземлились в Джелалабадском аэропорту. Вышедший из кабины пилотов борттехник отодвинул двери, закрепил приставную лесенку, тем самым, приглашая нас к выходу. Собираясь встать, по привычке пошарил возле лавки в поисках автомата и на секунду оторопел, когда рука повисла в пустоте. Вспомнив, что мой АКС давно в «оружейке», стоит в пирамиде, переданный другому бойцу, беззвучно выматерился.

Мы сидели в курилке, прижавшись друг к другу – холодны в Афгане ноябрьские ночи – в ожидании, когда «летуны» подготовят Ан-26. Добираться до Кабула предстояло уже на нем. Только ближе к утру, подошедший офицер дал команду на посадку. Загрузились через опущенный трап-аппарель в хвостовой части фюзеляжа. Расселись на скамейки. Парашютов уже не было. Ждём. Обороты и шум двигателей увеличиваются, разгон и мы в воздухе. Внизу, под крылом, проплывает Джелалабад и его долина с примыкающими к ней «зеленками» вдоль рек Лагман и Кунар. И вдруг память вернула меня на год назад...

Задача была «зачистить» ночью кишлак где-то южнее Джелалабада. Наша группа действовала, как единый отлаженный механизм, по уже отработанному сценарию – тротиловая шашка под ворота, когда доски с треском разлетелись, пару гранат во двор. Заскочили внутрь, в нос ударил кисловатый запах взрывчатки, палёной шерсти, крови. Два барана лежали мёртвыми. Один бегал по двору, таская за собой собственные кишки из распоротого осколками «эфки» брюха. Остальные, жалобно блея, забились в дальний угол подворья. Несколько бойцов бросились осматривать сараи, а мы вдвоём с Саней Сарапкиным – к дому. Толкнулись в дверь – заперто. Надавили плечом, чувствую, держат изнутри. Вскинули АКСы и очередь на уровне груди. Пнул ногой, створки распахнулись. В помещении, освещаемом тусклым светом керосиновой лампы две женщины, голося и причитая, что-то на своём языке – старуха и помоложе. А на земляном полу в предсмертных судорогах девчушка лет десяти с калибром 5,45 в груди, ценой своей жизни спасшая отца, а может быть брата. Пока они держали дверь, «духи» успели уйти – постели были ещё тёплые. В тот момент весь мир, весь Афган стал для меня размером с это помещение в стране, в кишлаке, в доме этих неведомых мне людей, к которым я пришёл с оружием в руках и принес смерть. Зачем я здесь? Кому нужна эта война? Сколько боли и горя! Прости меня, Господи...
Дан приказ. Полыхает кровавый рассвет.
И неважно, что мне двадцати ещё нет.
И неважно, что я не хочу убивать.
Я – солдат. Чтобы выжить, я должен стрелять.
И неважно, что я не хочу умирать.
Я – солдат, значит, должен приказ выполнять.

На подлёте к Кабулу, опасаясь всё тех же «духовских» ПЗРК, лётчики по крутой глиссаде бросили машину вниз. Все почувствовали себя в невесомости. Желудок подкатывал к горлу, глаза закатывались, сердце бешено колотилось, выпрыгивая из груди. Наконец, колёса коснулись бетонной полосы. Самолёт заскользил по дорожке, заруливая на стоянку. Винты остановились, и трап стал медленно опускаться. Ну, вот ещё один отрезок пути домой позади. Сглатывая горькую слюну, подхватив свои вещи, мы покидали Ан-26.

Пока выгружались, искали местечко, где разместится, Олежка Озеров, уже куда-то сбегав, разузнал, где находится магазин Военторга, когда он открывается, и что там с пользой можно потратить оставшиеся чеки Внешпосылторга. Всё равно в Союзе их можно выбросить – с красной полосой они имели хождение только в Афгане. Но самое главное – он сообщил, что к обеду планируется рейс на Ташкент и, скорее всего, он будет нашим. Так и получилось. Спустя какое-то время, когда, отстояв длиннющую очередь в магазин, мы сидели, греясь после ночной прохлады в лучах утреннего солнышка, и уплетали из жестяных банок консервированные сосиски, запивая их напитком «SiSi», подошёл сопровождающий нашей группы. Приказал построиться, сверил всех со списком и повёл к стоящему вдалеке десантному Ил-76, в который уже шла посадка. Никто нас не досматривал, не проверял. Хотя по пути к самолёту, мы видели как «шмонали» группу «дембелей» в чёрных погонах – изымали вещи, срывали неуставные погоны, шевроны и аксельбанты, распарывали ушитые «парадки».

Подошла наша очередь, и мы влезаем в огромное чрево «Горбатого». В салон, рассчитанный на 140 солдат, набивается сотни три «дембелей». Кто загружался первыми, заняли откидные кресла вдоль бортов, остальные расположились прямо на металлическом, в заклёпках, полу. Томительные минуты ожидания. Улетим – не улетим? Но вот самолет выходит на «взлётку», и, взревев турбинами, рванул по полосе. Параллельно с двух сторон, обгоняя его и отстреливая тепловые ловушки, прошла пара "крокодилов" Ми-24. Это было бы красиво, если бы не осознание того, что данный эскорт и салют отнюдь не в честь нашего «дембеля», а элементарная и необходимая защита от «духовского бакшиша» из переносных зенитных комплексов. Крутой разворот, мелькнул под крылом стремительно удаляющийся Кабул, и уже под нами отроги Гиндукуша. Самолёт резко набирал высоту. Прощай, Афган! Ничто не меняет твоего отношения к непрошенным гостям. Живёшь ты тысячелетиями среди этих угрюмых гор своим миром, своим укладом, гордый и непонятный. Прощайте, друзья! Удачи вам, и дай Бог вернуться всем домой живыми и здоровыми.
Широко открыв рот, как бы зевая, пассажиры компенсировали перепад давления. Несколько минут и из этого летающего сарая через щели выветрилась вся духота. А ещё через пять минут прохлада сменилась приличным дубакОм. Полёт переносился тяжело, от недостатка кислорода все были бледны. Сидели, прислонившись к стенкам, лежали на полу, уткнувшись друг в друга. Съеденные утром сосиски просились обратно, и я перебрался поближе к одному из вёдер, заботливо принесенных борттехником при посадке – видно уже были прецеденты. Убаюканный равномерным гулом турбин, а может плохим самочувствием, я задремал. Очнулся оттого, что все вокруг кричали, размахивая руками. Первая мысль была – подбили. Но тут в общем гаме, я разобрал, что кричит Саня Пикурин, толкающий меня в плечо: «Лебедь, бля, просыпайся! Граница!». Оказывается, по внутренней связи командир объявил, что мы только что пересекли государственную границу СССР. Всё. Афганистан с его непонятной и никому ненужной войной уже позади. Здравствуй, Союз!

И вот внизу зелень полей, настоящие города с многоэтажными зданиями, каких не увидишь в Афгане, разве что только в Кабуле. А вот уже и пригород Ташкента – Тузельский военный аэродром. Шум выпускаемых шасси – самолёт идет на посадку. Чувствительный толчок о бетонку и визг тормозов. Пробежав по полосе Ил-76 зарулил на стоянку. Турбины остановились. Мы сидели, не шевелясь, всё еще не веря, что мы дома. Неужели навсегда закончился этот кошмар войны? Взять бы, да и вычеркнуть из жизни эти полтора года постоянного напряжения и переживаний! Нет, наверное, не получится никогда. Слишком глубоко врезались в память и поранили душу события прошедших восемнадцати месяцев. Да и нельзя забывать тех, кто ещё воюет и тех, кто уже никогда не увидит этого голубого неба, не вдохнёт полной грудью этого воздуха со знакомыми и любимыми с детства запахами и больше никогда не обнимет своих родных...

Створки люка стали медленно расходиться в стороны. По опущенной грузовой рампе мы вышли на бетонку военного аэродрома. Светило родное теплое солнышко. И так хорошо стало на душе. Сердце оттаивало, было радостно оттого, что ты дома, на родной земле. И от всего этого было ощущение праздника. Это и был настоящий праздник возвращения на родину, праздник чувств, праздник души. А какая зелень кругом, какие запахи! Хотя пахло-то, в общем, авиационным керосином, а из зелени росли несколько ободранных запылённых тополей вдоль бетонного забора да припорошенная пылью травка. Что тут особенного? Только и того, что это родная травка и родная пыль.

Прилетевшие потянулись в сторону здания таможни в надежде побыстрее пройти досмотр. Когда подошла моя очередь, поставил дипломат и сумку на низкий столик, за которым стоял таможенник – пожилой узбек. Он попросил их открыть, мельком взглянул на вещи, спросил, не везу ли я оружия, наркотиков, Корана или брелков с изречениями из него, а так же других запрещённых к ввозу в нашу страну вещей. Получив отрицательный ответ, таможенник дал понять, что я свободен. А за соседними столиками вовсю кипела работа – таможня «давала добро». Кого-то заставили спарывать американский флаг с джинсов и звёздочки с батника. У кого-то нашли старинную книгу на арабском, и он доказывал, что это не Коран, а сказки. Изымали ножи с выкидным лезвием и презервативы с голыми бабами на упаковке, нельзя – порнография. Забирали мумиё, фотоплёнки с негативами, магнитофонные кассеты с записями группы «Каскад» и других «афганских» бардов. Страна встречала своих героев...

Мы ещё в самолёте договорились, что кто первым проходит досмотр – занимает на всех очередь у окошка кассы финчасти. Когда деньги – компенсация за полтора года боевых действий – были получены, стали думать, что делать дальше. Решили – едем в Чирчик, там поживем несколько дней, приведем в порядок форму, погуляем, а уж потом можно и по домам. Сказано – сделано. До метро добрались не без приключений. С непривычки немного кружилась голова от обилия снующих толп гражданских лиц, шума-гама крупного города. Море автомашин, а девушек сколько! И некоторые, в обморок упасть, – в мини-юбках ходят. Андрюха Савченко чуть под машину не попал. Засмотрелся на одну и незаметно для себя свернул с тротуара на проезжую часть. Спасибо братьям – выдернули, чуть ли не из-под колёс. Со стороны наверняка смотрелись мы странно, как папуасы – выпученные глаза, нервные озирания по сторонам, судорожные движения. Сказывалось время, проведённое безвылазно в самой, что ни на есть глухомани. Спустились в метро, законно прошли турникет забесплатно. Вызвав тем самым плохо скрытую неприязнь работницы метрополитена, неприглядной и страшной, как первая неделя в «учебке». Стоим на платформе в ожидании поезда. Вдруг резкий шум приближающегося состава. Первая реакция – упасть, вжаться в землю, как при обстреле. И только выдержка, выработанная за время службы в спецназе, не позволила нам распластаться на полу. Но сдаётся мне, что не одного «дЕмбеля» приняли в свои объятия гранитные плиты Ташкентской подземки. Афган не хотел отпускать нас. Еще долго будет приходить он к нам во снах разрушенными кишлаками, гарью разрывов, ненавидящими взглядами местного населения, лицами погибших друзей. А отпустим ли мы Афган, из своих, израненных войной, душ? Сие нам тогда было неизвестно...

В Чирчик, добрались уже к вечеру – от метро пришлось ещё на автобусе ехать. Серёга Косачев предложил сначала заглянуть к его знакомым с тех времён, когда он был здесь в «учебке». Пожилая пара, милые добрые люди, даже слышать не захотели о том, чтобы отпустить нас куда-то на ночь глядя. Пятерых здоровых лбов накормили, напоили, и спать уложили. Утром, выспавшиеся на чистом домашнем белье, посвежевшие после душа, смывшего дорожную пыль, поблагодарив гостеприимных хозяев, мы отправились в гостиницу. Без проблем сняли два номера на пятерых. Тут же внизу, в фойе, в авиакассе, без всяких заморочек, поменял своё воинское требование на железнодорожный проезд на билет на самолет. Естественно с доплатой, благо деньги были. Тащится поездом несколько суток до Усть-Каменогорска, было в облом. После заселения перед нами встали две задачи – закупить съестное и закупить спиртное. Если с первым проблем не предвиделось, то второе вызывало сомнения. Государство, торжественно под звуки оркестров, отправлявшее нас «за речку» для «оказания интернациональной помощи дружественному афганскому народу», встречало своих героев разгаром антиалкогольной компании и пустыми полками вино-водочных магазинов. Разведка близлежащих «дуканов» показала, что в наличии только коньяк и только с четырнадцати ноль-ноль по местному времени. Ну что ж, мы люди не гордые, сойдёт и коньяк. И мы отправились на рынок.

Восточный рынок – это чудо. Столько еды я никогда не видел. Гектары прекрасной еды! Длиннющие ряды со всевозможной снедью. Пройдешь метров сто по ряду с соленьями, наугощаешься и есть уже не хочется. А в центре рынка стоит огромный казан с пловом. Повар-артист ловко подбрасывает рассыпчатый рис огромным половником и подставляет тарелку. Щедро добавляет мяса. Тут же смуглые шашлычники в грязных халатах с засученными рукавами продают шашлык и люля-кебаб. Рядом – самса, лагман и шурпа с горячими лепёшками. Вкусно! А вот горы дынь. Да разве это дыни? Торпеды, авиабомбы, крылатые ракеты. А вон и фрукты. Огромные персики брызжут соком во все стороны. Как не пытаешься их осторожно укусить, все равно летят брызги. Сок просто распирает их. Темно-рубиновые гранаты сверкают на прилавке своим драгоценным содержимым. Гроздья разноцветного и разнокалиберного винограда свисают с прилавков, так и просятся – возьми. Некоторые виноградины такие крупные – размером с мелкую сливу. Продавцы зовут солдата и охотно дают пробовать. У солдата есть деньги, они это знают. Глаза разбегались от всего этого изобилия, особенно после скудной армейской пищи, состоящей в основном из сухпаёв. Правда, походить вволю по базару нам так толком и не удалось. Среди людей, говорящих по-узбекски и внешне от "духов" почти не отличающихся, мы, без привычного ощущения автомата в руках, чувствовали себя очень неуютно. Поэтому быстро «затарились» и вернулись обратно в гостиницу. Чтобы привыкнуть к мирной жизни тоже нужно время.

На следующий день занялись приведением в соответствующий «дембельский» вид своих «парадок». У ребят из ближайшей воинской части взяли аксельбанты и значки. Сапожник, старик-узбек, сидевший в будке возле гостиницы набил и обточил каблуки на сапогах. У кастелянши выпросили утюг – отгладить форму. Утюг потом, конечно, «ухайдокали», проглаживая погоны и шевроны несколькими слоями полиэтилена. На местной «барахолке» прикупили кое-что из гражданской одежды – начинающие входить в моду джинсы-«варёнки» и болоньевые куртки-«дутыши». Теперь и дома не стыдно было показаться.

Я улетал самым первым. Ребята – кто на следующий день, кто чуть позже. Оставался только Серёга Косачёв. У него в Чирчике была девушка, ждавшая его из армии, и им нужно было решить кое-какие вопросы дальнейшей семейной жизни. Все отправились в аэропорт провожать меня. Когда проходили по одной из улиц, нас остановил местный фотограф и предложил сфотографироваться на память. Гарантировал, что вышлет снимки всем домой. Слово он свое сдержал, и у нас осталась память на всю жизнь.

Весь аэровокзал и площадь перед ним были забиты «дембелями». Когда объявили регистрацию на мой рейс, мы стояли, обнявшись, посреди зала ожидания, не скрывая слёз. С Косачёвым я увижусь через две недели, когда приеду на учебу в Новосибирск, с Озеровым и Пикуриным только через 21 год на встрече ветеранов нашего 334-го ООСпН в Москве, а об Андрюхе Савченко до сих пор ничего неизвестно, где он и как...

Мы вернулись домой вопреки всему,
Вперекор судьбе, всем смертям назло.
То, что видели мы – это грусть в глазах.
То, что вынесли мы – навсегда в наших снах...

Заместитель командира 4 группы 1 роты старший сержант Лебеденко Владимир.

0

14

Оставшаяся в Мараварах

За период долгой афганской войны было немало трагических и драматических эпизодов. Одним из них является бой 21 апреля 1985 года в Мараварском ущелье, в котором погибла почти вся рота спецназа.

http://www.101msp.ru/images/stories/new/specnaz.jpg

       
Согласно директиве Генерального штаба ВС СССР от 7 декабря 1984 года с 12 декабря 1984 года по 13 января 1985 года на базе части был сформирован 334-й отдельный отряд специального назначения для выполнения интернационального долга в Демократической республике Афганистан. Говорят, что разведчик учится воевать в бою. Свидетельством тому – гибель первого солдата уже через месяц после образования отряда. Через 2 же дня произойдет трагедия, которая ляжет драматической страницей в историю афганской войны, которую так и назовут «Мараварская драма».
Менее чем за месяц до описываемых событий, 27 марта 1985 года, 334-й ООСпН, вошедший в 15 обрСпН (5-й ОМСБ) прибыл в Асадабад из Марьиной Горки (Белорусский военный округ).
     

20 апреля 1985 года в 22 часа отряд выдвинулся из Асадабада через паромную переправу на реке Кунар, получив приказ прочесать кишлак Сангам, находвшийся в Мараварском ущелье всего в 3 км от расположения части. По данным разведки, в кишлаке был замечен наблюдательный пост душманов в количестве 8-10 человек. С господствующих высот по обеим стронам ущелья 1 – ю роту под командованием Николая Цебрука дожны были прикрывать 2-я и 3-я соответственно.
Это был первый самостоятельный выход отряда после ввода в Афганистан и отношение к нему было как к учебному выходу.
Александр Кистень, непосредственный участник «мараварских событий», по этому поводу вспоминает:
«Отряд тогда только прибыл из Союза и успел принять участие только в одной операции совместно с 154 отрядом. Джелалабадцы нас взяли с собой специально для обучения.
Недалеко от Джелалабада пехота должна была окружить «зеленку». Но до этого в горы вышел спецназ.
Задача нашему отряду была поставлена простая. Занять и удерживать  небольшую высотку. С одной стороны, мы на ней не мешали им работать и не требовали дополнительной опеки. С  другой стороны мы все же прикрывали им спину. Приближение брони жители кишлака услышали издалека. Духи спокойно встали, умылись, и, может быть, даже позавтракали. После этого, также спокойно, сели в автобус и поехали к горам. Но здесь уже  были мы. Завязался бой. Пехота же, по обыкновению, окружила пустой кишлак и прочесала его, ничего там не найдя.
В том же бою особо отличились группы Паши Бекоева и сержанта по фамилии Сержант. Духов зажали в овраге, а Бекоев и Сержант со своими бойцами обошли их сверху и забросали гранатами. В результате в овраге осталось восемнадцать «борцов за веру». У джелалабадцев даже не было раненых.
Для нас это был очень показательный бой. Как на картинке. Он оставил ошибочное ощущение легкости войны.
21 апреля к 5 утра на восточную окраину Сангама вышла 1 рота и прочесала его. Противника в кишлаке не оказалось, однако были замечены двое душманов, продвигавшихся в глубь ущелья. Находясь на наблюдательном посту у входа в ущелье командир отряда майор Тереньтьев продолжал руководить выходом. Получив доклад о группе душманов он отдал приказ обезвредить и захватить врага. Разделившись  на четыре группы 1 рота Николая Цебрука  начала движение вглубь ущелья к кишлаку Даридам. Таким образом рота осталась без прикрытия сверху. И только командир 3-й роты зрительно наблюдал его со своего наблюдательного пункта, о чем и докладывал командиру отряда о происходящем.
     
Первой в бой вступила группа лейтенанта Николая Кузнецова. Взяв четверых бойцов и оставив связиста со своей группой командир роты Николай Цебрук отправился к месту боя; остальные поднялись по правому склону и залегли на каменной террасе, пытаясь закрепиться на склоне. Свидетели того боя в один голос утверждают: Цебрук первым понял то, что уже произошло и должно будет произойти. Он будет убит пулей в горло.
С этого момента командир отряда теряет управление боем. Ловушка вокруг оторвавшейся от основных сил роты захлопывается. Душманы подтягивают подкрепление и   выходят в тыл 1-й роте. Чтобы не пропустить 2-ю и 3-ю  роту на подкрепление к своим душманы выставляют посты, с установленными на них ДШК.
Оставшись без поддержки основных сил бойцы 1-й роты пытаются защититься там, где их застал бой. Небольшие группы закрепляются в дувалах. Кто-то в последней надежде на помощь, зажигает оранжевый дым. Но тем самым обнаруживают себя. Силы распределяются неравным образом, а запаса патронов и гранат хватает всего на несколько минут.
Этим временем в Асадабаде спешно формируется сводный отряд из оставшихся в расположении части солдат, бронегруппа  ринулась на подмогу. Однако, тяжелая техника не могла переправиться через реку Кунар на пароме и ей пришлось спускаться к Наубадскому мосту в 10 км ниже по течению Кунар и лишь после этого 13 км возвращаться назад в сторону Мараварского ущелья.
Те 3 км, которые планировались для учебного выхода затянулись в 23 по напичканной минами и изъеденной сухими руслами и оврагами афганской земле. Из бронегруппы машин, выдвинувшихся в сторону ущелья до места дошла только одна.
Судьбу роты Николая Цебрука она уже не могла изменить, но не прибудь тогда эта БМП, трудно предположить что было бы тогда со 2-й и 3-й ротами, отбившимися в этот момент атаки духов.
Выполняя боевую задачу, взвод лейтенанта Николая Кузнецова был отрезан от основных сил и окружен душманами. Бандиты усилили обстрел группы. Отдав команду группе прорываться из окружения к своим, лейтенант Кузнецов с тыловым дозором остался прикрывать их отход. Затем из-под шквала непрерывного огня он вынес тяжело раненного в руку, ногу и лицо, прапорщика Бахметова С.В. , оказал ему необходимую помощь и вернулся обратно. Душманы продолжали атаковать.
Тяжело раненный в ногу Кузнецов отстреливался до последнего патрона. Но они скоро закончились. Из шести гранат осталась одна – она была крепко зажата в руке. Душманы  кинулись на него в надежде взять советского офицера в плен. Подпустив врага ближе к себе, он взорвал себя гранатой Ф-1.
В этом же бою семеро бойцов (Бойчук, Вакулюк, Кухарчук, Марченко, Музыка и Мустафин) предпочтя смерть плену взорвали себя и окружавших их душманов штурмовой гранатой, сделанной из мины ОЗМ-72. Это был беспримерный в истории афганской войны подвиг.
Когда сводная рота все же вошла в Мараварское ущелье (это произошло во второй половине дня 21 апреля), навстречу ей вышли уцелевшие остатки 2-й и 3-й рот, выводя и вынося раненных товарищей.
Они рассказывали об ужасной расправе душманов над оставшимися там солдатами. Один из них – ефрейтор Федиев, когда один из душманов решил добить его, первым перерезал басмачу горло. Его мучили дольше всех. Дробя кости камнями и прикладами автоматов.
По тревоге из Джелалабада на вертушках были переброшены 1-й ОМСБ (154 ооСпН) спецназа и десантно-штурмовой батальон 66-й бригады. В горы вышел базировавшийся в Асадабаде 2 батальон 66-й бригады. Небольшой учебный выход фактически вылился в небольшую армейскую операцию силами четырех батальонов. Несмотря на близость границы, в небе постоянно работали вертушки и фронтовая авиация.
В первый же день из глубины ущелья в сторону Пакистана потянулись мирные жители. Душманы  знали, что Советская армия не оставит на поле боя ни одного солдата, ни живого ни мертвого. И тем не менее, оказывали жесточайшее сопротивление. За следующие два дня 5-й ОМСБ потерял еще троих бойцов. Несмотря на активные боевые действия, остальные три батальона не потеряли в ущелье ни одного человека.
Погибших собирали два дня. Многих пришлось опознавать по наколкам и деталям одежды.
Вспоминает Анатолий Пашин, разведчик отряда:
«Так было опознано тело сержанта Виктора Тарасова, который якобы был взят в плен и погиб от залпа НУРСов (неуправляемый ракетный снаряд) с наших вертолетов якобы потому, что вертолетчики видели уводимого в сторону Пакистана человека в «песочнике», светлом комбинезоне, а Тарасов был одет в обычную полевую форму».
Некоторые тела так и пришлось везти вместе с плетеными кушетками, на которых ребят пытали.
Так трагично и страшно закончила свой путь «Мараварская рота».
В этом неравном бою, когда четыремстам душманам и спецназовцам из Пакистана противостояла группа из трех советских воинов погибли 26 человек.
Всего же за три дня боев 1-я рота 500-го ООСпН потеряла убитыми 29 человек.
Бой в Мараварском ущелье стал одним из самых драматических эпизодов афганской войны. Воины ушли из жизни, но не ушли из памяти тех, кто о них помнит. Они показали врагу, что даже мертвых их победить невозможно.
   
                                      ***
Вот и все. Отшумели дожди,
Отгремели последние грозы.
Догорели, исчезли ночные огни,
Как иссякли твои материнские слезы.
Ты рукою своей грубоватой от дел,
Как ребенка меня уж не будешь ласкать.
Видно, это и есть материнский удел –
Повзрослевших сынов в дальний путь провожать.
Быстро жизненный путь
Для тебя пролетел.Жизнь не жаль
Потерять для других.
Видно, это и есть
Материнский удел –
Быть бессмертием в детях твоих.                                             
Виктор Тарасов.

0

15

А если на фото не попал, то не герой ???? Рота связи 334  наелись РС  и всего остального выше некуда , и потери    и калеки, почему бы не вспомнить братьев по несчастью ???

0

16

Извините забыл год озвучить 1986- 1988

0

17

Если Вам есть чем дополнить, то всегда пожалуйста.

0

18

В юбилейной книге 5-й бригады есть несколько статей, в том числе и Мусиенко. Там же и фотки есть.
Ещё в книгах Козлова есть материал. Да, серия его книг закончена, не дешевая она получилась, но отличный подарок самому себе, или другу.

0

19

Как зовут родителей. Семёнова Игоря. Викторовича?

0

20

В ЦВТ им М.А. Лиходея Отдыхала Смирнов Любовь Константиновна. Может родственница?

0